И вышел. Дверь закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком. В квартире повисла тишина, ещё более тяжёлая, чем до его прихода.

— Ебанный в рот, — выдохнул Лёха, опускаясь на ближайший стул. Он провёл руками по лицу. — Он собирался сделать ей предложение.

— Он уже умер, — безжалостно констатировала Анжела, не отрывая взгляда от закрытой двери. — То, что мы только что видели… это была агония. Сейчас наступит тишина. И именно эта тишина будет в миллион раз страшнее его криков.

Он вернулся в квартиру. Теперь только свою. Тишина здесь была иной. Не пугающей, а… карающей. Она висела в воздухе, как запах тления. Марк прошёл через гостиную, где на диване лежало то самое одеяло, миновал кухню и вошёл в спальню. Воздух здесь был спёртым, пахнущим пылью, старым постельным бельём и едва уловимым, призрачным шлейфом её духов, почти перебитым чем-то чужим, тяжёлым и сладким — духами Риты.

Он сел на край кровати, на ту сторону, где спала она. Провёл ладонью по простыне. Потом лёг, уткнувшись лицом в её подушку. От неё уже почти не пахло ею. Пахло тканью, пылью и безнадёжностью. Он лежал неподвижно, не зная, сколько времени прошло. Может, час. Может, два. Мысли, если их можно было так назвать, текли медленно, вязко, как густой мазут. Он всё потерял. Может, это родовое проклятие? Наследственный талант — крушить всё светлое, что осмеливается приблизиться?

В дверь постучали. Сначала осторожно, почти вежливо. Потом настойчивее. Он не шевелился. Пусть стучит. Пусть этот мир, который он ненавидел и который ненавидел его, остаётся за дверью. Но стук не прекращался. Назойливый, как зубная боль, как совесть, от которой не убежишь.

С огромным усилием воли он поднялся с кровати. Казалось, гравитация в этой комнате стала втрое сильнее. Он побрёл к двери, волоча ноги. В голове была одна сплошная, свинцовая тяжесть. Все чувства притупились, сжались в маленький, тлеющий уголок души. Осталось только всепоглощающее, космическое утомление.

Открыл дверь.

На пороге, залитая светом из коридора, стояла Рита.

Она была воплощением безупречности, резко контрастирующей с его упадком. Короткое чёрное платье, облегающее, как вторая кожа, высоченные каблуки, безупречный макияж, укладка с лёгкой, нарочитой небрежностью. В одной руке она держала бутылку дорогого коньяка в подарочной упаковке, в другой сумочку свою маленькую. Увидев его, она сделала глубоко сочувственное, печальное лицо, в котором, однако, читалась плохо скрываемая бдительность.

— Маркиз… Я так беспокоилась. Ты не брал трубку. Мне Лёха наконец ответил… сказал, что Дилара уехала.

Он молчал, просто смотрел на неё пустым, ничего не выражающим взглядом. Будто смотрел на предмет мебели.

— Можно войти? — она не стала ждать ответа, ловко проскользнув мимо него в прихожую, как будто боялась, что он захлопнет дверь у неё перед носом. — Ой, как тут неуютно… Бедный ты мой. Совсем один.

Она поставила коньяк и бокалы на журнальный столик в гостиной, сбросила на спинку кресла лёгкое пальто. Платье оказалось ещё короче, чем казалось. Села на диван, аккуратно подтянув ноги, и принялась раскупоривать бутылку.

— Я принесла выпить. Чтобы забыться. Вдвоём. По-старому. Без этих всех… сложностей.

Шторм закрыл дверь и медленно, как сомнамбула, проследовал за ней. Он сел на диван, но не рядом, а в дальнем его углу, на то самое место, где в последнюю ночь лежала Дилара. Рита налила коньяк, золотистая жидкость наполнила бокалы, издавая мягкий переливчатый звук. Она протянула один ему.

— За нас, — сказала она, чокаясь с его неподвижной рукой. — За тех, кого бросили. Кто знает цену настоящим чувствам и не прячется за красивыми словами.

Он машинально поднёс бокал к губам и сделал глоток. Огонь распространился по пищеводу, но внутри оставалось холодно. Никакой огонь уже не мог растопить лёд, сковавший его изнутри.

Рита завела разговор. Лёгкий, светский, бессодержательный. О новом ресторане с японской кухней, о какой-то общей знакомой, вышедшей замуж, о том, какая Дилара была глупая и ограниченная, что не смогла удержать такого мужчину. Её слова лились плавным, отточенным потоком, но они проходили мимо, не задерживаясь в его сознании. Смотрел на неё, но и не видел её.

Он всё потерял из-за неё. Вернее, из-за того, что позволил ей стать инструментом в руках своих демонов. Так, может быть, в этом и есть единственный оставшийся путь? Если ты разбил хрустальную вазу, которая была тебе дороже жизни, зачем стоять среди осколков? Бери другую. Пусть она будет простая, даже уродливая. Пусть она тебе не нравится. Но она целая. И она может что-то вместить. Хотя бы иллюзию наполненности. Лишь бы не быть одному среди этого хлама собственного разгрома.

Её рука, тонкая, с безупречным маникюром, легла ему на колено.