— Где она? — первый вопрос прозвучал не как крик, а как скрип ржавых петель. Голос был сорванным, чужим.

— Марк, войди. Давай поговорим как взрослые люди, — начал Лёха, пытаясь взять под контроль хотя бы тон. В голосе звучала тревожная нота, которую он тщетно пытался заглушить.

Но Марк уже входил, оттесняя его плечом. Он шагнул в прихожую, его взгляд, скользнув по Анжеле, застывшей на диване с книгой в руках.

— ГДЕ ОНА?! — рёв вырвался из его груди, низкий, звериный, наполненный такой нечеловеческой болью и яростью, что Лёха инстинктивно отпрыгнул назад. — Ты знаешь! Где Дилара?! Отвечай!

— Марк, успокойся, пожалуйста, — голос Анжелы прозвучал ровно, с тем профессиональным, отстранённым спокойствием, которое она использовала на сеансах с агрессивными клиентами. Но под этим спокойствием чувствовалась стальная пружина напряжения. — Она уехала. Это было её осознанное решение.

— Какое решение?! — Марк издал звук, средний между смехом и рычанием. — Решение бросить меня? После всего, что было? Это не решение! Это… это ошибка! Помешательство! Я должен ей объяснить! Я всё исправлю!

— Что именно ты исправишь, Марк? — Анжела перехватила инициативу. Она встала, и её тёмные глаза сузились, превратившись в две щели. В них не было страха. Был холодный, аналитический интерес и жёсткая, непреклонная правда. — Тот факт, что она застала тебя в постели с твоей бывшей? Или, может, твои слова о том, что она тебе надоела, что ты устал от её заботы? Что именно из этого поддаётся «исправлению»?

Марк затрясся, будто его хлестнули плетью по голой коже. Его ярость споткнулась, наткнувшись на шквал беспощадной правды. Багровые пятна выступили на щеках.

— Я… я не это имел в виду… Я был не в себе… У меня в голове…

— А когда ты «в себе»? — она не отступала, шагнув навстречу. Её голос резал, как скальпель. — Когда ты не срываешься на неё? Когда не отталкиваешь её при каждой попытке приблизиться? Когда не предаёшь её с первой же шлюхой, которая приползёт на запах твоего саморазрушения? Ответь!

— Завались! — заорал он, сжимая кулаки до хруста. Вены на его шее вздулись. — Ты… психологиня ебучая! Сидишь тут в своей уютной норке, раздаёшь советы! А у меня… у меня в голове ад! Она была единственным светом! Понимаешь?! ЕДИНСТВЕННЫМ! И я… я его потушил. Своими руками. Но я не хотел! Я не хотел этого! — Его крик сменился надрывным, хриплым шёпотом. Он схватился за голову, будто пытаясь вырвать оттуда демонов. — Я хотел… я хотел сделать ей предложение…

Тишина повисла в комнате, густая и неловкая. Даже Анжела замолчала, поражённая. Лёха застыл с открытым ртом.

Марк опустил руки. Он стоял, ссутулившись, и смотрел куда-то в пол, за стеклянную грань стола. Его голос стал тихим, монотонным, будто он рассказывал чужую историю.

— Ещё до этой дурацкой ссоры. Я всё продумал. Купил кольцо. Простое. Серебряное. Без бриллианта. Я знал, она не любит пафос. Оно… оно лежит в гараже, в тайнике за панелью. Я хотел отвезти её на то озеро, про которое она говорила… что там осенью деревья как огонь. Хотел сказать… что она — мой дом. Что я больше не хочу быть один.

Он поднял на них глаза. И в этих глазах, налитых кровью и болью, стояли слёзы. Не тихие, не жалобные. Грубые, мужские, отчаянные слёзы, которые он даже не пытался сдержать.

— Я всё испортил. Из-за своей гордости. И вы знаете где она, но молчите. Как будто я… как будто я чудовище.

Лёха смотрел на друга, и его собственное сердце сжималось в тисках ледяного сострадания.

— Она улетела в Тбилиси, Марк, — произнёс Лёха тихо, почти шёпотом. Слова казались слишком громкими в этой тишине. — К родителям.

— Надолго? — выдавил он. Голос был беззвучным, лишь губы шевельнулись.

— Она сказала… что, возможно, навсегда, — ответила Анжела. Её собственный голос потерял былую резкость, в нём звучала только усталая грусть. — Что не вернётся туда, гле воткнули ей нож в спину. Все кончено, Марк. Окончательно.

Он медленно кивнул. Не как человек, принимающий информацию. Как человек, подтверждающий смертный приговор. Потом выпрямился. Слёзы высохли на щеках, оставив блестящие, солёные дорожки на грязной коже. В его глазах снова появилось что-то твёрдое. Но это была не ярость. Это была пустота. Абсолютная, бездонная пустота, в которую провалилось всё: и боль, и отчаяние, и сама жизнь.

— Я так и думал, — сказал он ровным, монотонным голосом, лишённым каких-либо интонаций. — Спасибо, что сказали.

Он развернулся и пошёл к выходу. Его движения были странными — слишком прямыми, слишком точными, как у робота, запрограммированного на одно действие.

— Шторм, подожди, — окликнул его Лёха, делая шаг вперёд. — Куда ты? Что ты будешь делать?

Тот остановился, не оборачиваясь. Рука уже лежала на дверной ручке.

— Что я всегда делаю, когда всё теряю, Лёха? — он спросил, и в его голосе прозвучала не горькая ирония, а констатация факта. — Живу дальше.