Он потянул её к себе, и они оказались вперемешку на диване, в клубке конечностей, поцелуев и смеха. Дымок, возмущённо мяукнув, спрыгнул вниз. Мир сузился до размеров этого дивана, до тепла её кожи, до запаха её волос, до биения её сердца в унисон с его.

Позже, в темноте спальни, при свете уличного фонаря, пробивавшегося сквозь щель в шторах, они любили друг друга. Нежно, но страстно, с той откровенностью, которая возможна только между двумя душами, прошедшими через боль и нашедшими спасение друг в друге. Её тело, гибкое и сильное, открывалось для него, как цветок. Его прикосновения, обычно такие грубые и неуверенные, были теперь полны благоговения и нежности.

Они засыпали в обнимку, её голова на его груди, его рука крепко обнимала её за талию. Снаружи шумел ночной город, жил своей жизнью, полной опасностей и тайн. Но здесь, под этой крышей, они построили свою крепость. Из доверия, из общих ран, из этой новой, безумной и всепоглощающей любви.

Марк последним ощущением перед сном чувствовал её дыхание на своей коже и думал, что, возможно, это и есть счастье. Страшное, потому что теперь есть что терять. Но такое настоящее, что ради него можно было простить прошлому всю его жестокость.

Солнце субботнего утра струилось сквозь высокие окна, играя на голых кирпичных стенах и полированном бетонном полу. В этой стильной, выверенной до мелочей квартире, похожей на страницу глянцевого журнала, только одно место выглядело по-настоящему живым — большая, мятая кровать, заваленная подушками и утонувшая в белоснежном белье. Анжела спала, прижавшись спиной к его груди, его рука покоилась на её талии, а её рыжие волосы рассыпались по его подушке. Дыхание у неё было ровным, губы чуть приоткрыты. Лёха не спал. Он смотрел на световую пыль, танцующую в луче солнца, и думал. Его мысли, обычно быстрые, стратегические, сейчас текли медленно и вязко, как мёд. Месяц с Анжелой перевернул его внутренний мир. С ней не нужно было быть «звездой Соколовым», лидером хоккейной команды, сыном генерала. С ней можно было просто быть Лёхой. Усталым после игры, смешным, когда он путал названия психологических терминов, уязвимым, когда делился страхами о будущем после хоккея.

Он осторожно провёл пальцами по её боку, чувствуя под кожей тонкий мышечный рельеф. Она вздохнула во сне и прижалась к нему ещё сильнее. В груди у него что-то ёкнуло — тёплое, острое, почти болезненное чувство обладания и одновременно полного дарения себя. Она проснулась не сразу. Сначала её дыхание изменилось, потом она потянулась, кошачьим жестом выгибая спину, и наконец открыла глаза. Зелёные, умные, ещё мутные ото сна. Увидев его, она улыбнулась — лениво, беззаботно, по-домашнему.

— Ты давно не спишь? — её голос был хрипловатым от сна.

— Ну не совсем, — он поцеловал её в макушку. — Наслаждался видом.

Она перевернулась к нему лицом, подперев голову рукой.

— Признавайся, о чём думал? О новой тактике на игру?

— О тебе. О нас.

В её глазах промелькнула лёгкая тревога, быстро растворённая нежностью.

— И к каким же стратегическим выводам пришёл великий тактик Соколов?

— К тому, что я хочу познакомить тебя с моими родителями.

Тишина повисла между ними, густая и ощутимая. Лёгкая улыбка сошла с лица Анжелы. Она не отводила взгляда, изучая его.

— Ты уверен? — спросила она наконец, очень тихо.

— Абсолютно, — он ответил без колебаний. — Я хочу, чтобы они узнали самого важного человека в моей жизни.

— Лёш, — она села, обхватив колени. Простыня соскользнула, обнажив её плечи. — Твои родители… Елена Аркадьевна и Степан Михайлович. Генерал полиции и владелица сети отелей. Я… Я психолог без постоянной ставки, живущая с двумя братьями в трёхкомнатной хрущёвке, оставшейся от погибших родителей. Наш социальный капитал, как говорят, немного разнится.

— Мне плевать на социальный капитал! — он тоже сел, его лицо стало серьёзным. — Я люблю тебя. Ты — умнейшая, добрейшая, самая сильная девушка, которую я встречал. И мне всё равно, что они подумают. Но я хочу, чтобы они это увидели, потому что ты — моё будущее. И я не хочу ничего скрывать.

Анжела смотрела на него, и в её глазах боролись любовь и трезвый, печальный реализм.

— Я знаю твою маму, Лёха. Вернее, я знаю о ней, а твой отец… — она вздохнула. — Люди в его кругу женятся на дочерях таких же генералов или олигархов. Не на сиротах-психологах.

— Я не мой отец! — в его голосе прозвучала резкость, которую он тут же попытался смягчить, взяв её руки. — Слушай. Да, они такие. Возможно, мать скажет что-то язвительное, а отец будет смотреть на тебя, как на экспонат. Но они — мои родители. И я хочу дать им шанс. Хочу показать им, что есть жизнь за пределами их глянцевого мирка. И что их сын выбрал именно эту жизнь с тобой.

Он говорил с такой горячей убеждённостью, что Анжела невольно улыбнулась. Этот мальчишеский, почти наивный идеализм в нём трогал её до глубины души.