Мир не просто треснул. Он взорвался в миллион острых осколков, каждый из которых вонзился прямо в душу. В ушах зазвенела пронзительная, ледяная тишина. Мерцание телевизора стало пульсирующим, болезненным. Он видел, как Валера кинулся к стулу, обхватил тело, закричал что-то хриплое, злое, полное такой боли, которая не умещалась в словах. Но сам Марк не слышал ничего, кроме нарастающего гула в собственной голове. Потом что-то в груди сжалось стальными тисками. Воздух перестал поступать в лёгкие. Горло сдавила невидимая рука. Он открыл рот, пытаясь вдохнуть, но вместо этого издал только короткий, сиплый звук, похожий на скрип ржавой двери. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть. Ноги стали ватными. Первый раз в жизни, в пять лет, Марк Воронов узнал, что такое настоящая, всепоглощающая паническая атака. Это был не страх. Это был конец света в миниатюре, происходящий внутри его маленького тела. Эта была психологическая травма на всю жизнь.

Он рухнул на колени, обхватив себя руками, трясясь, как в лихорадке, задыхаясь беззвучными, прерывистыми рыданиями.

Сильные руки подхватили его, прижали к твёрдой, пахнущей кожей и табаком груди. Валера. Он закрыл ему глаза ладонью, грубой и шершавой.

— Всё, сынок. Всё. Не дыши так. Дыши со мной. Слушай. — И он начал дышать громко, нарочито медленно: — Вдох… Выдох… Вдох… Выдох…

Марк, захлёбываясь, пытался подстроиться под этот ритм. Это был якорь. Единственная точка опоры в рушащейся вселенной.

— Молодец. Держись, — бормотал Валера, и его голос дрожал. — Я здесь. Я с тобой. Слышишь?

Потом были чужие голоса, шаги, суета. Кто-то накрыл тело матери простынёй. Кто-то пытался задавать вопросы. Валера рычал на них, как медведь, прикрывая Марка собой. Потом он просто взял его на руки — лёгкого, как пёрышко, продолжающего тихо и беспрестанно дрожать и вынес из квартиры. Навсегда.

Он не отвёл его в приют. Не стал искать родственников, которых и так не было. Он привёз Марка в свой гараж. Тот самый, который потом станет домом для Динамита и пристанищем для Шторма. Тогда это была просто большая, полутемная бетонная коробка, заставленная запчастями, с печкой-буржуйкой и заваленным тряпками диваном.

Валера растопил печку, согрел воды, вымыл Марка, как маленького, завернул в своё старое, пропахшее махрой одеяло и усадил на диван. Потом поставил перед ним тарелку с горячей тушёнкой и кружку сладкого чая.

— Ешь, — сказал он просто. — Это теперь твой дом.

Марк молчал. Он всё ещё не мог говорить. Но он съел тушёнку, выпил чай. И когда Валера сел рядом, молча, глядя на огонь в буржуйке, Марк прижался к его мощному боку, где только ощущалось его тепло и защиты. Обычный тренер по боксу ставшего ему отцом в одну страшную осеннюю ночь.

Утро после боя было тихим и болезненным. Солнце, пробивавшееся сквозь запылённое окно гаража, казалось слишком ярким, слишком наглым для того, что творилось внутри Шторма. Каждая мышца, каждый сустав, каждый синяк заявлял о себе тупой, ноющей болью. Ребро ныло при каждом вдохе. Но эта боль была чистой, физической. Она заглушала другую, старую, гнилую боль, которую вчерашний разговор с Диларой будто вытащил на свет, вскрыл, как нарыв, и теперь ей предстояло зажить.

Он лежал на диване, том самом, и смотрел на знакомые балки потолка, на паутину в углу, на след от потёка ржавчины на бетоне. Гараж. Его единственный дом с пяти лет. Дымок, уловив его бодрствование, запрыгнул на грудь, осторожно обходя больные места, и устроился, мурлыча. Его светло-карие глаза смотрели на Марка с немым вопросом.

— Всё меняется, Дыма, — хрипло прошептал Марк, чеша котёнка за ухом. — Всё.

Дверь скрипнула. Вошла Дилара. Она принесла с собой запах свежего кофе, утра и чего-то незнакомого, домашнего. В её руках была небольшая картонная коробка.

— Доброе утречко, — сказала она тихо. На её лице не было той ледяной маски или боли последних недель. Была лёгкая усталость под глазами и какая-то новая, твёрдая нежность. — Как себя чувствуешь?

— Живой, — ответил он, пытаясь приподняться. Она тут же оказалась рядом, помогла ему сесть, подложив под спину свёрнутое одеяло. Её движения были уверенными, но осторожными, как у медсестры. Или как у того самого партнёра, который подстрахует после неудачного прыжка.

Она протянула ему кружку. Кофе был крепким и сладким, именно таким, как он любил.

— Спасибо, — пробормотал он.

— Не за что. — Она села на край дивана, положив коробку рядом. — Лёша звонил. Спрашивал, нужна ли помощь. Я сказала, что мы справимся вдвоём. Он с Анжелой и Ромой заедут позже, помочь с коробками, если что.

Марк кивнул. Мы. Вдвоём. Эти слова всё ещё отдавались в нём странным эхом.

— Ты правда… Серьёзно? — спросил он, глядя в кружку. — Насчёт переезда. Я могу остаться тут. Не нужно всё ломать из-за меня.

Она взяла его свободную руку — ту, что не была в гипсе, к счастью, переломов на руках не оказалось, только вывих. Её пальцы были прохладными и твёрдыми.