Дилара пожала плечами. Жест, заимствованный у Марка. «Как всегда. Никак».

— Мы как раз… говорили о Марке, — сказал Лёха, запинаясь. — Дилар, ты слышала?

— Слышала, — выдохнула она. — Все уже слышали. — В её голосе прозвучала горечь, от которой Лёха поморщился. — Он не отвечает, — заявила Дилара, глядя прямо на него. — Ты с ним общался?

Лёха кивнул, тяжёло:

— Был у него. Он… Он как робот. Говорит только о бое. О деньгах. Всё остальное для него не существует.

— А почему? — голос Дилары дрогнул, сдавленный годами вынужденного самоконтроля. — Почему именно сейчас? Почему этот… Бизон?

Молчание повисло между ними густым, некомфортным облаком. Анжела осторожно положила руку на плечо Лёхи, как бы поддерживая его.

— Он винит себя, — наконец проговорил Лёха, с трудом подбирая слова. — Во всём.

Дилара слушала, и мир вокруг медленно терял цвета, превращаясь в чёрно-белую гравюру боли. Так вот оно что. Он шёл на бой не только за деньгами. Он шёл, потому что больше не видел для себя места в этой жизни. Из-за чувства вины. Из-за неё. Из-за её гордых, глупых слов.

— Я сказала это, — прошептала она, глядя куда-то сквозь них. — «Просто друзья». Я видела его с Ритой в гараже, и мне стало так больно и так обидно, что я решила отгородиться. Чтобы не сгореть. А он принял это за чистую монету.

— Он всегда всё принимает за чистую монету, — тихо сказала Анжела. Её психологическое чутьё безошибочно работало. — Он не умеет читать между строк. Он понимает только прямо сказанное.

— Надо ему сказать! — вырвалось у Лёхи, в его голосе зазвучала отчаянная надежда. — Диля, ты должна ему сказать правду! Что ты чувствуешь! Это, может, остановить его!

Дилара медленно покачала головой. Её волосы, выбившиеся из хвоста, колыхались на холодном ветру.

— Он не отвечает на звонки. Не читает сообщения. А если и прочтет… — она горько усмехнулась. — Он подумает, что это жалость. Что я пытаюсь его спасти из чувства долга. Он не поверит. Он не верит уже ни во что хорошее, что связано с ним самим.

— Тогда что? — в голосе Лёхи звучало отчаяние. — Смотреть, как он лезет в мясорубку?

— Нет, — твёрдо сказала Дилара. И в её голосе впервые за много дней зазвучала не боль, а решимость. Та самая стальная решимость, с которой она шла на сложнейший прыжок. — Я не могу его остановить. Это его выбор. Его бой. Но я могу быть там.

— На бою? — удивилась Анжела.

— Да. — Дилара перевела взгляд с Лёхи на Анжелу. — Я приняла решение.

— Какое решение? — всё же спросил Лёха.

Дилара глубоко вдохнула. Воздух обжёг лёгкие:

— Я ухожу из фигурного катания.

Тишина. Даже вечерний городской гул будто стих на мгновение. Лёха смотрел на неё с открытым ртом. Анжела закрыла глаза, как будто ощущая всей своей психологической сущностью огромность этой жертвы.

— Ты с ума сошла? — наконец выдохнул Лёха. — Олимпиада! Ты столько лет… Это же твоя жизнь!

— Это была моя жизнь, — поправила его Дилара. Её голос был спокоен, почти безэмоционален. Как будто она констатировала погоду. — Но жизнь меняется. Лёд он всегда был всем. Целью, смыслом, тюрьмой и храмом. Но сейчас я понимаю, что если я потеряю человека из-за своей одержимости этим льдом… То никакое золото не будет иметь значения. Оно будет отлито из моего чувства вины. Я не смогу кататься и не смогу дышать.

— Но это так радикально… — начал Лёха.

Анжела молча наблюдала за ними. Потом сказала тихо, но очень чётко:

— Она права, Лёшенька. Это её выбор. Так же, как бой — выбор Марка. Мы не можем их остановить. Мы можем только быть рядом. Поддержать.

Лёха потёр лицо ладонями. Он выглядел измотанным, разрывающимся между дружбой, новой любовью и чувством полной беспомощности.

— Хорошо, — прошептал он. — Хорошо. После боя. Мы все будем там. Всё обсудим. Но, Диля… — он посмотрел на неё, и в его глазах была братская, искренняя боль. — Ты уверена? Абсолютно?

Дилара встретила его взгляд. В её тёмных глазах больше не было сомнений. Только ледяная, кристальная ясность.

— Я никогда не была так уверена ни в чём в своей жизни. Кроме необходимости быть там, в тот вечер.

Она кивнула им обоим, повернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Её силуэт растворился в сгущающихся сумерках — хрупкий, но невероятно прямой. Лёха смотрел ей вслед, а потом обернулся к Анжеле и прижался лбом к её плечу.

— Боже, что же мы натворили? — прошептал он.

— Ничего, — мягко ответила Анжела, обнимая его. — Они натворили это сами. Друг для друга. И теперь им предстоит либо собрать осколки, либо окончательно разбиться. Наша задача — не дать осколкам рассыпаться в пыль.

Две недели пролетели как один долгий, изматывающий день. Для Марка они и были одним днём — днём подготовки, боли и полного отрешения. Валера сдержал слово: изоляция была почти тюремной. Тренировочный лагерь на окраине города, спартанские условия, жёсткий режим. Никаких телефонов, никаких новостей извне, только бокс, физическая подготовка, тактика и сон.