— Ты умеешь любить. Ты же ведь растопил моё ледяное сердце, — так же тихо ответила она.

И тогда он обнял её, осторожно, но крепко, чувствуя, как её хрупкое, сильное тело прижимается к его избитому. И в этом объятии была вся боль прошедших недель, вся тоска, всё одиночество, и они таяли, уступая место чему-то новому, хрупкому и невероятно прочному. К надежде.

— Я так благодарна судьбе, что она нас свела. — твёрдо произнесла она.

— Я конечно никогда не говорил таких искренних слов, но я тоже безумно благодарен судьбе, что встретил тебя, Кошка. — ответил он тихо не веря, что это его искренние слова.

Они стояли так, обнявшись под одиноким фонарём, пока из темноты не появились Лёха, Рома и Анжела. Лёха смотрел на них с улыбкой, в которой смешались радость, облегчение и грусть. Анжела просто сияла.

— Всё в порядке? — спросил Лёха.

Марк и Дилара переглянулись. В её глазах он увидел отражение своего будущего. Нелёгкого, полного вызовов, но их общего.

— Да, — ответил Марк за них обоих. — Теперь всё будет в порядке.

В детской памяти Марка 2008 год навсегда остался окрашенным в два цвета: выцветший синий дивана и грязно-жёлтый свет уличного фонаря за окном.

Пять лет возраст, когда мир уже обретает контуры. Папа Виктор — высокий, пахнущий табаком и бензином, уходил рано утром и иногда привозил мармеладных мишек. Мама Надежда — пахла ванилью и чем-то тёплым, целовала в макушку перед сном и пела тихие песни, пока он засыпал. И была тренировка по боксу у дяди Валеры в Колизее. Несерьёзная, «для мужского характера», как говорил папа. Там можно было громко топать ногами, бить по тяжёлой груше, чувствуя, как дрожит пол, и потом пить сладкий чай из гранёного стакана в каморке за залом. Валера, тогда был громадным, как гора, с сиплым голосом и татуировкой ястреба на предплечье.

А потом в прочный мир вползли трещины. Сначала тихие, как скрип половицы. Родители начали разговаривать сквозь зубы. Потом папа перестал привозить мишек. Потом однажды ночью Марк проснулся от ГРОМА. Не настоящего грома с неба, а от грома голоса. Папа кричал что-то про «тупик», «деньги» и «свою жизнь» и одну фамилию «Алёхин». Мама плакала, и её голос звучал тонко и жалко, как у раненой птицы. Марк зарылся головой в подушку, зажмурился и представил, что он в кабине огромного грузовика, который мчится по темной дороге, и этот шум позади просто ветер. Утром отца не было. На кухне стоял запах гари и сигарет. Мама, бледная, с тёмными кругами под глазами, молча налила ему молока.

— Папа уехал, — сказала она, и голос её был пустым, как скорлупа.

— Надолго?

— Навсегда, сынок.

Мир дал первую, серьёзную трещину. Но пятилетний разум отказывался верить в «навсегда». Навсегда — это когда умирают. Папа просто уехал. Вернётся. Надо только подождать. Но Виктор отказался от сына. Отказался от родительских прав.

Но мама стала ждать иначе. Она ждала с бутылкой. Сначала с одной, маленькой, из холодильника. Потом с большими, тёмно-зелёными, которые приносил сосед дядя Коля. Запах ванили сменился резким, тошнотворным запахом перегара и чего-то горького. Песен больше не было. Было молчание, прерываемое всхлипами или бессвязным бормотанием. Потом и работа та, куда мама ходила куда-то исчезла. «Мать променяла работу на сны, а отец для твоего детства ушёл из семьи», — хмуро сказал однажды Валера, встретив Марка одного на пороге подъезда.

Маленький мальчик держался. Сам ходил в садик, сам делал бутерброды из чёрствого хлеба, сам ложился спать, пока мама сидела у телевизора с остекленевшим взглядом. Телевизор был всегда включён, его синее мерцание стало ночным светильником детской комнаты.

Тот день, последний день, начался как обычно. Тусклое осеннее утро. Мама спала на кухне, склонив голову на стол. Марк, стараясь не шуметь, одел сам себя, сунул в рюкзак пачку печенья и пошёл в садик. По дороге он думал, что сегодня пятница, а в субботу тренировка. Из садика его забрали раньше. Воспитательница пошла с каким-то странным, жалостливым выражением лица.

— Марк, тебя тренер заберёт.

У ворот действительно стоял Валера, огромный и мрачный, в своей вечной кожанке. Он не улыбнулся, просто взял за руку. Рука была тёплой и очень большой.

— Марк, — сказал он хрипло, сажая его в старую Волгу. — Слушай. С твоей мамой не всё в порядке. Она очень больна. Мы поедем к вам, хорошо?

Марк кивнул. Он ничего не понимал, но тон Валеры был таким, каким он отдавал команды на ринге: не терпящим возражений. Страшно не было. Было какое-то оцепенение. Они подъехали к дому. Подъезд показался темнее обычного. На их этаже была приоткрыта дверь в квартиру. Из неё доносился запах — тот самый, горький, пьяный, но теперь смешанный с чем-то новым, тяжёлым и сладковатым.

Валера вошёл первым, заслонив его собой. Потом замер. Его могучая спина напряглась, как трос.

— Не смотри, — резко бросил он через плечо. — Стой здесь.

Но Марк был маленьким и юрким. Он проскользнул под рукой Валеры и заглянул в гостиную. Телевизор, как всегда, был включен. По нему бежали мультики, весёлые и яркие. А перед телевизором, в центре комнаты, на стуле… На стуле висела его мама. Ноги в стоптанных тапочках почти касались пола. Голова неестественно склонилась набок, лицо было синевато-багровым. Глаза были открыты и смотрели в пустоту, прямо на экран с прыгающими зайцами.