— Разве ты не слышал, как она говорила со мной у ворот? Я не намерен обсуждать это с тобой дальше, брат Жорда. — Он снова обратил свое внимание на каменщика. — Что он там делает, как думаешь? — Он крикнул ему, чтобы тот спускался. Ансельм слез с лесов с легкостью человека вдвое моложе.

«На нем лишь перчатки без пальцев и туника, — заметил отец Ортис. — Кажется, он нечувствителен к холоду».

— Есть проблема, — сказал Ансельм, проворно спрыгнув на пол.

— Какого рода проблема?

— Я осматривал трещины в своде и при этом нашел надпись. Она на латыни, я думаю. Я не могу ее прочесть. Возможно, она священна и ее следует сохранить, но я беспокоюсь, что ее оставили катары.

— Зачем бы им это делать?

Ансельм пожал плечами.

— Я бы хотел, чтобы вы ее увидели. Я никогда раньше не видел надписи в таком неподходящем месте.

К лесам была приставлена деревянная лестница, ведущая на площадку на полпути вверх, а дальше вела веревочная лестница. Отец Ортис поколебался, затем подткнул свою сутану за пояс на талии, как женщина подтыкает юбки. Он последовал за Ансельмом вверх по лестнице. Каркас площадки качнулся под их весом.

Ансельм легко добрался до деревянных досок, перекинутых через свод. Отец Ортис, наконец, с трудом взобрался по веревочной лестнице и присоединился к нему.

Ансельм указал на что-то, вырезанное в камне, на полпути через мостки. Отец Ортис медленно двинулся вперед. Он никогда раньше не был на лесах; он начал потеть, несмотря на холод.

— Смотрите сюда, — сказал Ансельм.

Отец Ортис увидел то, на что указывал Ансельм: крест, вырезанный в камне, а рядом с ним слова: Rex Mundi. Rex Mundi, Царь Мира! Так катары называли Дьявола.

— Это святотатство, — сказал отец Ортис. — Как оно здесь оказалось?

— Я его здесь вырезал, отец.

— Ты? Что ты имеешь в виду?

— Я хотел, чтобы вы это увидели перед смертью. Я хотел, чтобы вы знали, что я думаю о вас и всех таких священниках, как вы.

Отец Ортис уставился на него, сбитый с толку.

— О чем ты говоришь?

— Вы ее никогда не отпустите. Я знаю, что не отпустите. Вы дадите ей сгнить в темнице.

— Конечно, я ее освобожу. Даю вам свое слово. А теперь спустите меня отсюда!

— Высоко, не так ли? Мы так высоко, что почти на небесах. Можем отправиться туда вместе, если хотите.

Отец Ортис оглянулся через плечо. Веревочная лестница казалась такой далекой. Он начал пятиться по доскам назад, тем же путем, каким пришел.

— Подумай о своей душе, Ансельм. Если ты причинишь вред священнику, ты будешь проклят навеки.

— Возможно, оно того стоит.

— Если я умру, она тоже умрет! У нас была сделка, помнишь? — Он увидел Симона далеко внизу. — Помогите! — крикнул он.

— Тоже мне, сделка. Я больше не доверяю ни одному из вас, ублюдков.

Отец Ортис повернулся и бросился к лестнице, но Ансельм был быстрее. Он обхватил его руками и легко удержал.

— Ты будешь гореть за это в аду, целую вечность!

— Вечность того стоит, дьяволов ублюдок. — Леса качнулись и заходили ходуном. — Интересно, кто прав, вы или катары? Кто-то из вас должен быть неправ. Очень скоро мы это выясним наверняка. Больше никаких сомнений, а?

Отец Ортис обмочился. Ансельм брезгливо нахмурился.

— Ну же, чего вы боитесь? Я оказываю вам услугу. Я переношу вас в рай!

— Не надо, — прохныкал отец Ортис.

— Мы отправимся на небеса вместе. Нам ничего не будет больно, разве что когда мы достигнем земли. Это будет быстро, мы ничего не почувствуем. Не совсем та милость, что вы оказали моей бедной Элионоре, не так ли? Попрощайтесь с миром, отец Ортис. Если это и впрямь творение Дьявола, то нам обоим лучше убраться отсюда.

*

Отец Ортис закричал, но недолго. Падая, он задел одного из каменных ангелов, отломив ему крыло и голову. Симону показалось, что, приземлившись, они подпрыгнули на палец от земляного пола.

Мертвые, они образовали на полу ужасную, кровавую картину; отец Ортис лежал внизу, Ансельм — сверху. Одно из сломанных крыльев статуи лежало у черепа отца Ортиса. Голова ангела — у его ног.

Симон вспомнил слова Фабриции: «Ты умрешь в окружении ангелов». Он пошатнулся, а затем побежал за помощью.

Тело омыли, облачили в литургические одежды и положили на катафалк в нефе. Его запястья были связаны так, что руки лежали на груди в молитвенной позе, сжимая золотое распятие. Вокруг него зажгли сотни свечей.