Шрифт:
— И что с ним?
— Он солгал отцу Ортису о своем имени. Его настоящее имя — Филипп де Верси. Это он устроил засаду на ваших людей.
— Откуда ты это знаешь?
— Я был с ним. Я все видел.
Жиль скрестил руки на груди.
— Кто ты, мальчик? Как ты попал в Монтайе? Ты с паломниками?
— Я тень, сеньор. Я проскальзываю здесь, проскальзываю там, никто меня не замечает. Я видел о Филиппе де Верси такое, что вы хотели бы знать. Если бы я мог сказать вам, где он сейчас, разве вы не хотели бы это услышать?
— Он здесь, в крепости.
— Был, сеньор, но больше нет.
— Что ты имеешь в виду? Он ушел? Как?
— Вы ведь хотите видеть его холодным и мертвым, не так ли? Так что сначала мы торгуемся, сеньор. Так будет правильно.
— Торговаться? — «Да он и вправду так думает, — подумал Жиль. — Этот кусок грязи, этот уличный мусор хочет со мной торговаться?» — Сделка такова. Ты расскажешь мне, что знаешь, а я не прикажу забить тебя до смерти во дворе. — Он навис над ним. Мальчишка Лу не дрогнул. Что ж, яйца у него были, без сомнения, хоть сам он был не больше кочерги. Жиль протянул руку, и управляющий подал ему кошель. Он дал мальчику серебряный денье. — Говори, где он.
Мальчишка Лу вернул монету.
— Мне не нужны деньги, сеньор.
— Чего же ты хочешь?
— Я хочу коня с белым пятном над глазом. И хочу спать на перине. Я хочу, чтобы вы взяли меня в Нормандию, в свой замок, и сделали оруженосцем.
Жиль схватил его за горло и прижал к стене. Кровь Господня, да он бы выжал его, как тряпку, и выбросил в окно. Но тут он откинул голову и рассмеялся.
— Клянусь Дьяволом, ты наглый маленький негодяй. Хорошо, будет по-твоему. — Он отпустил его. — Говори, что знаешь, и побыстрее.
— Под конюшнями есть туннель; он ведет из замка тайным ходом. Он забрал женщину из тюрьмы и намеревается скакать с ней в Каталонию.
— Как он вытащил ее из тюрьмы?
— Священник ему помог.
— Священник? Клянусь волосатыми нечестивыми яйцами Дьявола, зачем бы ему это делать?
— Не знаю, сеньор. Но я знаю, что он это сделал. Своими глазами видел.
Жиль поднял его за плечи и бросил на кровать.
— Вот, мальчик, вот твоя перина. Устрой его поудобнее, управляющий, он это заслужил. Принесите мне доспехи и разбудите моего сержанта. Скажите ему, что есть работа.
— А как же моя лошадь? — спросил Лу.
Жиль уставился на него.
— Я возьму тебя в Нормандию, будешь там моей маленькой тенью. Если сослужишь мне такую же службу, как здесь, то однажды у тебя будет конь. — Он покачал головой. — Когда у тебя, парень, яйца отрастут, их лязг услышат в Константинополе. — Он повернулся к управляющему. — Быстрее! У меня есть работа!
CII
Ночью налетела метель и набросила на долину белое покрывало. Но рассвет выдался холодным и синим, и от яркого солнца блеск снега резал глаза.
Они были на высоких перевалах, и путь был коварным. Филипп вел обеих лошадей за недоуздки. Фабриция, все еще слабая после заточения, вынуждена была цепляться за холку своей лошади, чтобы не потерять сознание. Тело ее онемело от холода, даже под медвежьим плащом, который дал ей Симон.
Снег скрыл тропу, ведущую вверх по горе. Здесь, наверху, мир был безмолвен, лишь изредка раздавался резкий треск ветки, где-то в лесу не выдержавшей под тяжестью снега.
— Монастырь Монмерси как раз за хребтом, — сказала она.
Словно по сигналу, по снегу пробежала лиса со своей добычей — курицей, безвольно висевшей в ее пасти.
— Кур здесь красть больше негде, — сказал он. Кровь птицы окрасила снег — бордовое на девственной белизне.
— Я и не думала снова вас увидеть, сеньор.
— Было бы так легко вернуться. Я был искушаем. Но не смог.
— Что случилось в Тулузе?
— Я убедил епископа, что я его человек. После того как он принял мое покаяние, он дал мне сотню воинов для Симона де Монфора. Мы расстались в самых добрых чувствах, хотя после этого он, возможно, будет отзываться обо мне не так лестно.
— Твоя епитимья?
— На коленях, с голой спиной, с веревкой кающегося на шее, а затем сотня ударов розгой, довольно кротко нанесенных, как мне показалось. После чего меня вновь приняли в любящие объятия Церкви.
— Ты позволил ему себя избить?
— Оно того стоило. Боль была не слишком сильной. — Что ж, небольшое преувеличение: этот папистский ублюдок бил меня как собаку. Чего только не пришлось вытерпеть, пресмыкаясь перед этим святошей!
Он остановился, глядя через долину. Вдали виднелись дальние стражи Пиренеев, врата в Каталонию и в безопасность. Его конь дрожал, переступая копытом. Из ноздрей поднимался пар. Ему нужно было когда-нибудь рассказать ей об отце. Она должна была знать. Он гадал, как найдет слова, чтобы это сказать.