Франция, 1205 год: Филипп де Верси возвращается с войны с неверными в Святой Земле и обнаруживает, что его жизнь разрушена, а единственный сын находится на грани смерти. Он слышит о чудодейственной целительнице Фабриции, молодой женщине со стигматами, и отправляется на ее поиски, отчаянно пытаясь спасти своего ребенка.
Но Фабриция укрылась от инквизиции в окутанных туманом горах Лангедока. Это родина катаров, и папа римский приказал провести крестовый поход, чтобы уничтожить их. Пока юг погружается в пламя и восстания, Фабриции некуда бежать.
Решившись найти ее, Филипп рискует потерять свои земли, титулы и даже жизнь. Любой другой мужчина сократил бы свои потери и вернулся домой. Но Филипп не такой, как другие мужчины.
Захватывающая история о любви, войне и религиозных беспорядках.
ПРОЛОГ
В пяти лье к западу от Акры,
год от Рождества Христова 1205
Надежда.
Без надежды человеку не выжить, думал Филипп. Лишь она одна не дает смерти показаться желанной. Теперь моя надежда — жена. А Бог и честь выставили меня дураком.
Они отплыли с приливом в воскресенье, в день Господень. Ему предстояло в последний раз увидеть Акру и Святую землю, по которой ступал Иисус, но он не задержал на них взгляда. Лучший друг остался в неглубокой могиле на склоне холма, у самых стен крепости; остальные верные люди, что отправились с ним в поход, и вовсе не удостоились христианского погребения — их похоронили лишь стервятники да пустынные гиены.
Над водой, гладкой и маслянистой, стелился туман.
Он все еще видел ее лицо. Алезаис, милая моя, любимая.
Один из матросов посмотрел на него.
— Что вы сказали?
Филипп вперил в него тяжелый взгляд.
— Ты ко мне обращаешься?
Матрос коснулся своего чуба.
— Простите, сеньор. Я невольно подслушал. Вы назвали женское имя.
— Да, имя моей жены, — ответил он. — Я представил, будто она здесь.
Конечно, для простого матроса спросить такое у человека его круга было дерзостью. Но Филиппу хотелось говорить, и поведать этому человеку, что у него на душе, казалось лучше, чем бродить по палубе, бормоча себе под нос.
— Брак устроил мой дядя. Я был его подопечным — отец погиб на турнире, когда мне исполнилось десять. В восемнадцать лет дядя дал мне землю, укрепленное поместье и жену. Ей было пятнадцать, и она не снимала вуали все венчание. Мои кузены наплели мне, будто у нее на кончике носа бородавка величиной с грецкий орех, так что, когда она откинула вуаль, я не поверил своим глазам — такое прелестное личико взглянуло на меня. С тех пор я был сражен наповал. Кто-то сочтет меня слабаком, но она — единственная женщина, которую я знал.
— Что вы, сеньор, я бы не счел вас слабаком, я бы счел вас счастливцем. Не многие могут похвастаться, что любят своих жен. Редкое созвездие сходится для мужчины.
— Клянусь, увидь ты ее, ты бы презирал меня за то, что я оставил ее ради этого гибельного места.
Услышав такое кощунство, матрос перекрестился и отвернулся.
На палубе под знаменем со святым крестом собрались несколько монахов и затянули псалом. Они верили, что молитвой и благочестием смогут изгнать магометан со Святой земли. Когда-то, наверное, и он в это верил, но теперь он больше не верил в чудеса.
Он облокотился на деревянный поручень, и стоило ему закрыть глаза, как тот обернулся каменным парапетом его замка в Труа. Внизу, у реки, шла большая стирка, на камнях было разложено постельное белье — отбеливалось на солнце. Ворота замка стояли настежь, каменщики чинили сломанные корбели и заделывали крошащийся в стенах раствор. Под ним двор кишел слугами и лошадьми, конюхи чистили стойла, и по булыжникам текли черные ручьи, унося с собой клочки мокрой соломы. Кудахтали и разгуливали куры, а в воздухе пахло лошадьми, сырым навозом и весной.
Уже недолго. Все это ждало его там, за светлым горизонтом, и попутный ветер дул в спину. Скоро он вернется к жене и к своей земле, где сможет отдохнуть и исцелить душевные раны.
Туман рассеялся, и солнце начало припекать, будто его поджаривали на жаровне. Он нашел на палубе клочок тени под узким парусом. За двенадцать месяцев в Утремере его лицо стало орехово-коричневым, но кое-где виднелись багрово-розовые пятна — там, где кожа сходила полосами. Он тосковал по дождю и по утрам, влажным от росы.
Он закрыл глаза и в своих грезах перешагнул через спящего у очага поваренка, пока мимо, пошатываясь, тащил огромную бадью с водой из колодца другой служка. Филипп окунул в нее лицо, жадно напился, а потом вдохнул утренний запах замка: горелый воск, пот, остывшая еда, старый эль.
В большом очаге горел огонь. Он спрятался за каменную колонну, чтобы незаметно понаблюдать за женой во время ужина. Ее окружали фрейлины и капеллан, а пажи спешили подать чаши для омовения рук, чтобы она могла смыть с пальцев жир. По ее знаку к столу подошли менестрели, чтобы доесть остатки ужина, затем пропели благодарственную молитву, и столы на козлах убрали в сторону.
Она отошла к окну отдохнуть, ее дамы расположились вокруг на скамьях и на подушках на полу. Он увидел, как между ее бровей пролегла маленькая морщинка, когда она посмотрела из окна на ленту реки и серые черепичные крыши поместья. На ней было облегающее платье из синего бархата, цвета ее глаз. Фрейлины смеялись, увлекая ее в игру в бабки, и она визжала, как ребенок, всякий раз, когда выигрывала.
Каждый день в Утремере он терзал себя: не завела ли она любовника, какого-нибудь трубадура, какого-нибудь завистливого герцога? Думала ли она обо мне так же часто, как я о ней?