Он стоял посреди двора широкоплечий, с лысой головой, блестевшей в утреннем свете, и его голос был ровным, деловитым.

— Вода, — продолжил он, повернувшись ко мне. — Лекарь, сколько до отравления колодца?

— Неделя, может, чуть больше. Глубокий горизонт заражается последним, но процесс уже идёт. Металлический привкус появился два дня назад, пока слабый.

Аскер кивнул, будто вычёркивал строку из списка.

— Значит, неделя. За неделю нужно либо найти чистый источник, либо научиться очищать то, что есть.

— Угольная фильтрация, — сказал я. — Уберёт часть токсинов. Не всё, но продлит срок.

— Хорошо. Уголь у нас есть?

— Мало. Нужно жечь новый, причём из твёрдых пород: бук, дуб. Хвойный не годится — смола забивает поры.

Аскер повернулся к щели в стене.

— Бран, слышишь?

— Слышу, — глухо ответил кузнец из-за стены. Его голос проходил через щель между брёвнами с неожиданной отчётливостью.

— Сколько у тебя здоровых рабочих рук?

— Двадцать три человека в зелёной зоне. Из них пять мужиков с охотничьим опытом, включая Ормена из Сухого Лога. Парень отлежался — крепкий, лук держит. Восемь баб и подростков, которые знают лес не хуже охотников — собирали всю жизнь. Остальные десять городские, ремесленники — силу имеют, но толку в лесу от них мало. Зато доски таскать и землю рыть годны.

— Разбей на три бригады, — сказал Аскер, и в его голосе появилась та интонация, которую я слышал у него редко, но узнавал безошибочно: человек переключался из режима кризиса в режим управления. — Охотники отдельно, собиратели отдельно, строители отдельно. Охотники пойдут на юг, к буковой роще. Мелкая дичь, что найдут. Собиратели по списку Лекаря — он скажет, что ему нужно. Строителям нужно расширить навесы, вырыть отхожие ямы, укрепить дренаж. Дождь пойдёт и лагерь зальёт, и тогда к Мору добавится дизентерия.

— Сделаю, — ответил Бран, и в этих двух словах не было ни тени сомнения, ни попытки обсудить детали. Кузнец слышал приказ, принимал и исполнял, и между ним и Аскером, разделёнными стеной, карантином и полусотней метров, существовала связь, которую я видел между хирургом и операционной сестрой: один говорит «зажим», другой подаёт.

— Лекарь, — Аскер повернулся ко мне. — Что тебе нужно?

Я достал из кармана черепок, на котором утром составил список.

— Ивовая кора — тонкие ветки с молодой корой снять ножом, сушить не надо, мне нужна свежая. Мох любой зелёный, не чёрный. Грибной субстрат — гнилое дерево с белым налётом, не трогать руками, обернуть в листья и нести так. Глина, если найдут выход пласта у ручья или на склоне. Мне нужны горшки — нынешние не выдерживают нагрев. И уголь. Много угля, как можно больше, лиственные породы.

Аскер смотрел на меня, пока я перечислял.

— Бран, — позвал он через стену. — Запомнил?

— Ивовая кора, мох, гнилушки с белым, глина, уголь, — перечислил кузнец без запинки. — Приметы коры опишешь, Лекарь? Моих ребят в лес вести, а не всякий знает, где ива растёт.

— Вдоль ручьёв. Ствол гладкий, серебристый, ветки свисают к воде. Кора на молодых ветках тонкая, легко снимается ножом. На вкус горькая, вяжущая — пусть попробуют языком, если не уверены. Горечь во рту значит, что правильная.

— Понял. К полудню будет первая ходка.

Кирена стояла в стороне, скрестив руки на груди, и её лицо было хмурым, но не протестующим. Она повернулась к Аскеру.

— Частокол на юге латать? Или бросить, раз всё одно карантин снаружи?

— Латать. — Аскер не колебался. — Стена — это стена, хоть между нами и Мором, хоть между нами и… чем угодно. Бран, ты слышал: три бревна на южном участке гнилые. Есть чем заменить?

— Мёртвый дуб в двадцати шагах за лагерем. Повалим, распилим. К вечеру три бревна будут.

Аскер кивнул, потом посмотрел на двор и сказал то, что удивило меня больше, чем все его расчёты:

— Лекарь, тебе нужна помощь внутри стен. Горт не справляется один.

— Горт справляется, — сказал Горт рядом со мной, и в его голосе была обида четырнадцатилетнего мальчика, которому сказали, что он не дотягивает. Но Аскер даже не посмотрел в его сторону.

— Тебе нужен кто-то за стеной, кто умеет делать то, что ты не можешь делать через щель — осматривать, щупать, менять повязки. Лайна?

Я замолчал на секунду, потому что Аскер только что угадал мысль, которую я оформил для себя ещё вчера, но не решился озвучить.

— Лайна учится быстро, — ответил я. — К полудню она уже будет обходить жёлтую зону самостоятельно, считать пульс и дыхание, оценивать цвет ногтей.

— Значит, у тебя четыре пары рук, — подвёл итог Аскер. — Ты сам, Горт, Дагон и Лайна. Хватит?

— На жёлтую зону хватит. На красную… — я не закончил, но Аскер и не ждал ответа.

— Красная зона, — повторил он, и в его голосе проступила та ровная жёсткость, с которой он оглашал рационирование. — Лекарь, я скажу вслух то, что все думают, но никто не решается. Красная зона — это люди, которых ты не лечишь. Я не спрашиваю, почему — видел вчера, как ты выбирал. Вопрос другой: когда последний красный умрёт или обратится, что мы делаем с пустыми лежанками?