Я промолчал, потому что она знала ответ. Она задала вопрос не для информации, а для того, чтобы я услышал собственное молчание.

— Мор убил восемь деревень за две недели, — продолжила она. — Это тысяча человек, лекарь. Тысяча людей, которые тоже верили, что кто-нибудь придёт и спасёт. Я видела их дома — двери открыты, очаги холодные, миски на столах. Они не убегали. Они ждали, и Мор пришёл раньше.

Она замолчала. Потом стянула маску, и это было то ли жестом доверия, то ли прощанием, а может, она просто устала дышать через ткань.

— Руфин был хорошим человеком, — сказала она. — Ему нравился твой настой. Говорил, что он лучший из тех, что пробовал за двадцать лет на Южной Тропе.

Она повернулась и пошла к своим, не оглядываясь.

У канатов её ждали двенадцать бойцов — молчаливых, собранных, готовых к подъёму. Один из них — молодой, с рыжей бородой, посмотрел на частокол, на навесы за стеной, на привязанных проводников, и на его лице мелькнуло выражение, которое я запомнил — оно означает, что здесь больше нет ничего.

Серен взялась за канат. Ноги на узле, руки на плетёном волокне, и тело её взлетело вверх с лёгкостью, которая стоила третьего Круга. За ней второй, третий, и они скользили по канатам, как скользят капли дождя по стволу, вверх, в зелёную тьму между ветвями, где люди строили города, прокладывали пути и проводили черту между теми, кого стоит спасать, и теми, кого дешевле списать.

Через минуту прорехи в зелёном потолке начали закрываться. Канаты поднялись, втянутые наверх, и кто-то, невидимый в переплетении ветвей, замазывал отверстия смолой — густой, тёмной, блестящей, и каждый мазок был как стежок шва, затягивающего рану, после которого две стороны плоти перестают видеть друг друга.

Аскер стоял рядом со мной и молчал.

— Я знал, — сказал он наконец, и голос его был ровным, — Четырнадцать лет назад было так же — пришли, посчитали, ушли. Только тогда нас было меньше, и Мор прошёл стороной. Старик Наро держал ворота один, и они решили, что деревня справится. Списали бы и тогда, ежели бы на одну смерть больше случилось.

Я посмотрел вверх. Зелёный потолок смыкался, плотный, непроницаемый, как крышка гроба, на которой кто-то аккуратно замазал последнюю щель.

— Кирена! — рявкнул Аскер через двор.

Она появилась из-за угла амбара с топором на плече.

— Слышала, — сказала она, и это «слышала» содержало всё, что нужно знать о её отношении к Стражам Путей, к Совету Пяти и к людям, которые поднимают канаты, когда внизу умирают другие люди.

— Южную стену заколоти, — продолжил Аскер. — Ту щель, через которую Элис пролезла. Гвоздями, клиньями — чем хочешь, но чтобы мышь не пролезла.

— Сделаю.

Она ушла, и стук её топора раздался через минуту.

Тарек сплюнул в пыль и пошёл к вышке, на ходу натягивая тетиву. Горт стоял посреди двора, задрав голову, и смотрел на зелёный потолок, за которым жили люди, которым было всё равно, и его лицо стало другим: не детским, не мальчишеским, а каким-то высохшим, как сохнет глина на черепке, когда из неё уходит влага.

— Горт, — позвал я.

Он опустил голову и посмотрел на меня.

— Пиявки ждут.

Он кивнул и пошёл к дому, и его шаги были тяжелее, чем обычно.

…

Ночь пришла быстро.

Я сидел у южной стены спиной к свежезаколоченным брёвнам, от которых пахло свежей щепой и злостью Кирены. Ладонь в привычной лунке на корне, пальцы нащупали знакомый рисунок коры, и водоворот в солнечном сплетении раскрутился на четвёртом вдохе — быстрее, чем когда-либо за последние недели.

Тело гудело от усталости. За день прошли шестьдесят два «жёлтых» и «зелёных» через повторный осмотр: Дагон и Лайна вели конвейер с точностью часового механизма, а я стоял у щели и слушал тональности, считая пульсы, отмечая, у кого хрипы ослабли, а у кого усилились. У пятерых жёлтых тромбообразование остановилось, у троих пальцы порозовели. Горт сдал четырнадцать склянок гирудина. Грибница дала вторую порцию антибиотика — мутноватого, с кисловатым запахом, но рабочего. Конвейер жизни заработал, и он работал не потому, что я был гением, а потому, что четырнадцатилетний мальчик научился доить пиявок, как часовщик собирает механизм, и женщина, которая потеряла отца в Корневом Изломе, проверяла пульс двумя пальцами под челюстью двести раз в сутки, не допуская ни одной ошибки.

Но сейчас, в темноте, с ладонью на корне и замкнутым контуром, думал не о жёлтых — думал о трёх проводниках, привязанных к столбу навеса, чей синхронный пульс я чувствовал через корневую сеть.

Направил поток не к сердцу, а наружу, через корень, в сеть.

Тональность лагеря звучала привычным хором.

Три проводника пульсировали синхронно. И этот пульс не был замкнут в трёх телах, лежащих у столба навеса — он уходил в землю через корни, через Жилу, и на самой границе моего восприятия, где сигнал становился таким тихим, что я не мог отличить его от шума собственной крови в ушах, ему отвечал другой пульс.