А у столба навеса, рядом с двумя привязанными проводниками, лежал третий — парнишка с раздутыми венами, чьи глаза потемнели до антрацита за последний час ночи. Бран связал его лично, и я видел через щель, как кузнец обматывал запястья жилами — деловито, без отвращения или жалости.

Три проводника лежали в ряд, и через корневую сеть я чувствовал их пульс — синхронный, совпадающий удар в удар, как совпадают шаги солдат на марше. Три тела, один ритм, одна низкая вибрация, которая уходила в землю и растворялась в корнях, как растворяется радиосигнал в помехах.

Не три отдельных существа, а одно, с тремя телами.

Я записал это на черепок и убрал в карман, потому что мысль, оформленная словами, перестаёт метаться и становится фактом, с которым можно работать.

…

Дрен увидел их первым.

Я сидел в доме, перебирая остатки серебряного экстракта и пытаясь высчитать, на сколько доз хватит при разведении один к четырём вместо одного к восьми, когда с вышки донёсся его голос — не крик, а сдавленный возглас человека, который увидел что-то непонятное и не знает, бояться или нет:

— Аскер! Наверху! Смотри наверх!

Я вышел на крыльцо. Задрал голову.

Между кронами, где стволы уходили в непроницаемый зелёный потолок, мелькали силуэты. Тёмные фигуры двигались по ветвям на высоте пятидесяти-шестидесяти метров, и их движения были слишком уверенными для беженцев и слишком координированными для охотников. Потом из прорехи в переплетении ветвей, где луч света падал косым столбом, разматывая пыль и мошкару, упал канат — толстый, из плетёного древесного волокна, он размотался до земли за три секунды, и по нему заскользила фигура в обработанной коже, с маской на лице.

За ней вторая, третья.

Тринадцать человек спустились за четыре минуты. Я считал, потому что считать время было привычкой, которая помогала не думать о том, что люди сверху пришли не спасать.

Они двигались синхронно, экономно. Никто не оглядывался, никто не комментировал, каждый знал своё место в строю и занимал его без команды. Кожаные куртки, усиленные пластинами из чего-то тёмного, похожего на прессованную кору. Маски из плотной ткани закрывали нижнюю половину лица, и запах, который они принесли с собой, ударил меня раньше, чем я увидел их вблизи: камфора. Резкая, медицинская, знакомая по реанимационным отделениям другой жизни. Здесь она, вероятно, была местным аналогом, антисептиком для дыхательных путей, и то, что патруль шёл в масках, означало: они знали о Море, знали о вирусном векторе и знали, что воздух внизу, под зелёным потолком, может быть опасен.

Я замкнул контур не думая, рефлекторно — правая ладонь в грунт, и тональность их крови хлынула в меня, как хлынет горячая вода из-под крана, если открыть его на полную. Плотная, горячая, текущая с мощью, которой не встречал ни у кого в Пепельном Корне — ни у Варгана, ни у Тарека, ни даже у Брана, чья кровь звучала басовито, как гудение горна. Эти люди были другой породы. Их кровь гудела как силовой кабель под напряжением, третий Круг минимум у четверых, остальные второй, и разница между деревенским вторым Кругом и их вторым Кругом как разница между домашним котом и рысью: один вид, но совершенно другая машина.

Командир сняла капюшон. Коротко стриженные волосы, тёмные, с ранней сединой на висках. Лицо узкое, жёсткое, загорелое до бронзового отлива, и поперёк горла жуткий шрам — широкий, неровный, бледный на фоне загара, оставленный чем-то, что прошло в миллиметре от сонной артерии и не убило только потому, что владелица шрама оказалась быстрее.

Она осмотрела частокол одним взглядом, оценив высоту, состояние, слабые места. Потом лагерь за стеной, навесы, лежанки, привязанных проводников. Её глаза задержались на старике с чёрными глазами ровно на секунду, и она не вздрогнула, не изменилась в лице, только рука, лежавшая на поясе, сместилась чуть ближе к ножу, и это было единственным признаком того, что она видела подобное и знала, чем оно грозит.

Потом достала из сумки тонкую полоску коры и стило из кости и начала записывать, не поднимая головы.

Аскер вышел к воротам. Он успел пригладить щетину мокрой рукой, набросить на плечи накидку и принять выражение лица, которое я видел у него только дважды: выражение старосты, встречающего вышестоящую власть.

— Пепельный Корень, — сказал он. — Сорок семь жителей за стенами, семьдесят с лишним беженцев в карантине за южной стеной. Староста — Аскер.

Женщина подняла голову.

— Серен. Стражи Путей, Каменный Узел. Патруль Южной Тропы.

Голос низкий, с хрипотцой, но негромкий. Она не повышала тона, потому что не нуждалась в этом, ведь за каждым её словом стоит сила, непомерная для этого места.

— Сколько ртов? — спросила она.

— Сто двадцать, если считать всех. Сорок семь своих, остальные пришлые.

— Еда?

— На двадцать дней, если своих. На пять-шесть, если всех. Рационирование с сегодняшнего утра.

— Вода?

— Колодец пока чист, глубокий горизонт. Ручей восточный отравлен. Из леса носим и кипятим, но надолго не хватит.