Бран упёрся ногами. Мышцы на его шее вздулись, руки напряглись, и на секунду он удержал старика, но только на секунду. Существо рвануло запястье вбок, и кузнец отлетел на два шага, споткнулся о жердь навеса и упал на колено.

— Тарек! — крикнул я.

Стоило мне сказать это, как свист стрелы прорезал воздух. Древко вошло в левое бедро старика на ладонь ниже тазобедренного сустава, пробив мышцу насквозь. Из раны хлынула не кровь, а та же чёрная жидкость — густая, тягучая, блеснувшая в свете костра маслянистым отливом. Существо не остановилось и не издало ни звука, потому что боль требует нервных окончаний, способных передать сигнал в мозг, а мозг этого тела уже не принадлежал человеку.

Но нога подвернулась. Стрела сработала как распорка, ограничив подвижность сустава, и старик завалился на бок, продолжая перебирать ногами, как перебирает лапками жук, перевёрнутый на спину.

— Не убивать! — крикнул я, и сам не узнал свой голос — резкий, командный, голос хирурга, который видит, что ассистент потянулся к скальпелю не в ту сторону. — Мне нужен живой образец!

Бран поднялся с колена. Двое мужчин из зелёной зоны, разбуженные криком, выскочили из-под навесов — одного я узнал, им был молодой, жилистый, с повязкой на голове. Втроём они навалились на старика, прижав его к земле. Бран сел на грудную клетку, и я слышал, как рёбра под его весом захрустели, но существо продолжало шевелиться, его руки скребли землю, пальцы впивались в грунт, пытаясь подтянуть тело на восток, сантиметр за сантиметром.

Лайна принесла жилы. Связали руки за спиной, потом ноги, потом примотали к жердям навеса, как привязывают к столбу. Старик лежал на спине, смотрел в чёрное небо чёрными глазами и вибрировал.

Я стоял у щели и слушал этот гул, пока за моей спиной не раздался крик.

Не из лагеря — из другой части карантина, оттуда, где красная зона, где лежали восемь терминальных.

Мужской голос, хриплый от ужаса:

— Нет! Не трогайте! Не трогайте её!

Я побежал вдоль стены. Правое колено стрельнуло болью, частокол мелькал серыми полосами в лунном свете, и через десять шагов я добрался до второй щели, шире первой, через которую днём передавал лекарства для красных.

Отец девочки с чёрными руками стоял у края лежанок. Он прижимал дочь к груди, обхватив её обеими руками, и пятился к границе лагеря, к лесу. Девочка висела в его руках, как тряпичная кукла, голова запрокинута, русые косички болтались, чёрные руки свисали вдоль тела.

Он слышал крики, слышал слово «обращение», которое Лайна произнесла вслух, когда объясняла Дагону, что видела в Корневом Изломе и слышал, как вязали старика. Он понял, что его дочери грозит то же самое.

Дагон стоял между ним и границей лагеря, вытянув руки ладонями вперёд.

— Послушай, — говорил Дагон. Его голос был спокойным, размеренным, голосом человека, который провёл шесть суток в карантине и научился разговаривать с теми, кто потерял способность слышать. — Послушай, ты никуда не дойдёшь. Лес ночью, с ребёнком на руках. Твари. Газ в низине. Лозы. Ты умрёшь через час, и она умрёт с тобой.

— Она моя дочь! — мужчина хрипел, прижимая девочку так крепко, что побелели костяшки пальцев. — Вы её свяжете, как того старика! Привяжете к столбу и будете смотреть!

— Никто её не вяжет, — это Лайна, зашедшая со стороны. Её нож убран, руки пусты. Она двигалась медленно, как двигаются рядом с краем обрыва. — Лекарь ищет способ помочь. Он спас мальчика Митта, когда все думали, что тот мёртв.

— Митт был живой! — мужчина захлебнулся криком, и слёзы хлынули по его щекам. — Мой ребёнок… посмотри на её руки! Посмотри!

Он протянул девочку вперёд, и свет костра упал на маленькие ладони. Чернота поднялась выше запястий, добравшись до середины предплечий. Кожа блестела — натянутая, глянцевая, как мокрая кора.

Девочка не реагировала. Глаза закрыты, дыхание поверхностное, с паузами, которые становились длиннее с каждым циклом. Я видел это через щель, считая секунды между вдохами: четыре, потом пять, потом снова четыре. Центральная нервная система угасала.

— Послушай меня, — сказал я через стену, и мужчина замер, потому что голос из-за частокола обладал странной властью над людьми, стоящими по другую сторону.

Тишина. Костры потрескивали. Вибрация связанного старика гудела на самой границе слышимости.

— Я не могу пообещать, что спасу её, но могу пообещать, что попробую. У меня есть лекарства, которых нет больше нигде в радиусе шести дней пути, и знания, которых нет ни у одного алхимика, которого ты мог бы найти. Если ты унесёшь её в лес, она умрёт до рассвета. Если оставишь здесь, у неё есть шанс. Не гарантия, а именно шанс, и он мал, но есть. И мне нужно время, чтобы этим шансом воспользоваться. Время, которого у нас почти нет.

Мужчина стоял, прижимая дочь к груди, и его тело сотрясалось от рыданий, которые бывают у людей, привыкших не плакать при других. Дагон шагнул к нему и положил руку на плечо. Мужчина не сбросил, не ударил. Опустился на колени и лёг на бок, не выпуская ребёнка, свернувшись вокруг неё, закрыв собой.