Он провёл ладонью по бороде — жест, который я видел у него раньше, когда он обдумывал что-то неприятное.

— Но когда отец разложил шкуры перед торговцем, тот посмотрел на нас так, как смотрят на собаку, которая принесла палку. Принёс — молодец. Теперь положи и уйди. Заплатил вдвое меньше, чем обещал. Отец спорил. Торговец позвал двух стражей, и те стояли за его спиной, и отец замолчал. Мы ушли с третью того, что заработали, и всю дорогу обратно отец не сказал ни слова.

Варган замолчал, и тишина в доме Наро была густой, как смола, которой утром обливали тела.

— Второй раз я ходил туда сам. Мне было двадцать шесть, и я уже охотился один. Привёз три шкуры Клыкастой Тени — хорошие, цельные, без дыр. Знаешь, сколько за них просят наверху? Двадцать Капель за штуку. Мне дали восемь за все три. Я спросил, почему? Торговец сказал: «Потому что больше вы ни к кому не пойдёте. Дорога одна, караван один, цена одна». — Варган усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Вот так устроен мир, лекарь. Мы для них руки, которые лезут в подлесок, чтобы они могли торговать наверху. Грибы на пне: срезал, потом выросли новые.

— А когда пришёл Мор? — спросил я, хотя знал ответ. Но Варган должен был сказать это сам, своими словами, потому что его слова были не информацией, а свидетельством, и они весили больше, чем любой пересказ.

— Четырнадцать лет назад. — Голос Варгана стал ровнее, жёстче, как лезвие, которое точат, убирая зазубрины. — Каменный Узел закрыл спуск в первый же день. Не послал ни одного лекаря. Не дал ни одной Капли. Стражи Путей встали на мосту и сказали: «Карантин. Никто не поднимается, пока не будет чисто». Мы умирали внизу, а они стояли наверху и ждали. Не помогали и не мешали — просто ждали.

— Восемнадцать человек, — тихо сказал я.

Варган кивнул.

— Восемнадцать… Я выжил, потому что Наро… — он запнулся на имени, и мне показалось, что за этой запинкой стоит нечто большее, чем память, — Наро был молодой тогда. Он бегал по лесу, как помешанный, собирал всё подряд, варил, и половина его варева была ядом, а другая половина чуть лучше яда. Но он не останавливался. Люди умирали, а он варил. Люди кричали, что он шарлатан, что из-за его дряни стало хуже, а он варил. И деревня выжила, потому что один человек не остановился.

Тишина. Горт сидел неподвижно, ступка забыта на коленях, и на его молодом лице было выражение, которое я видел нечасто: не восхищение, а тихое, серьёзное понимание того, что значит быть взрослым в мире, который не прощает слабости.

Варган посмотрел на меня. Его глаза нашли мои и остановились.

— Ты не остановился.

Он поднялся с кровати, взял палку, выпрямился. На пороге остановился, и его силуэт заполнил дверной проём.

— Тарек пойдёт с тобой завтра. Я бы пошёл сам, но… — он посмотрел на ногу, и это был единственный раз, когда в его голосе мелькнуло что-то похожее на досаду. — Не сейчас. Но если стена упадёт, я буду стоять. С палкой, с ножом, хоть с зубами. Будь я проклят, если сдохну лёжа.

Он хромая сошёл с крыльца, и стук его палки по доскам двора удалялся медленно и ровно — шаг, шаг, удар, пауза, пока не растворился в общем шуме деревни.

Горт долго молчал, потом посмотрел на ступку у себя на коленях, на угольную крошку, на свои пальцы, чёрные от сажи, и тихо спросил:

— Лекарь, а ты правда завтра пойдёшь?

— Правда.

— Тогда я тебе подготовлю всё с вечера: мешки, верёвки, нож. Чтоб утром не тратить время.

Он вернулся к работе, и звук пестика о ступку заполнил тишину. Его плечи были чуть более развёрнуты, чем обычно, и спина чуть прямее, и мне подумалось, что этот парень за последние недели прожил столько, сколько иной взрослый не проживает за год.

…

Вечер навалился быстро, как навалилось всё в последние дни — без предупреждения, без перехода, просто свет ушёл, а темнота пришла, и между ними не было ничего.

Горт ушёл к Брану помогать с укреплением стены. Я остался один в доме Наро, и впервые за несколько дней одиночество ощущалось не тревогой, а чем-то вроде передышки, короткой, как вдох между нырками, но достаточной, чтобы мысли перестали метаться и выстроились в линию.

На столе полторы ветки красножильника — всё, что осталось. Горшок серебряного экстракта, в котором плескалась профилактическая доза — прозрачная, чуть зеленоватая жидкость, пахнущая мокрым камнем и весенней талой водой. Олений жир в глиняной чашке густой, жёлтый, с тем сальным запахом, к которому я давно привык. Угольная крошка в ступке мелкая, как пудра. Два чистых черепка. Костяная палочка для размешивания, отполированная пальцами до блеска.

Гипотеза выстроилась ещё утром, когда я сидел у южной стены и слушал, как обращённые обходят обработанный участок. Красножильник ослепляет хеморецепцию мицелия, это подтверждено. Серебряный экстракт убивает мицелий при прямом контакте — это я видел на девочке, когда мицелий отступил из периферии после инъекции. Два разных механизма, два разных вектора. Один маскировка, другой атака. Но что, если совместить их в одной основе?

Если красножильник — это камуфляжная сетка, которая скрывает позицию, а серебряный экстракт — снайпер, который уничтожает тех, кто всё-таки подобрался слишком близко, то их комбинация может создать нечто третье — не просто отпугивание, а полное экранирование, участок, который для мицелия не просто «пустой», а несуществующий. Как чёрная дыра на карте, где нет ни сигнала, ни запаха, ни витального следа.