Я понимал. Это значило, что больных запрут за стеной и оставят умирать, а потом обращаться, а потом копать ту же стену, но уже с другой стороны. Это значило, что женщина с пустыми руками, и мальчик, и Ормен, и подросток с перевязанной рукой — все они станут частью сети, и никто не придёт за ними. Это значило арифметику, в которой человеческая жизнь стоит ровно столько, сколько стоит ресурс, необходимый для её поддержания.

— Я вернусь, — сказал я.

Аскер кивнул, не оборачиваясь, и ушёл в дом.

…

К полудню дым рассеялся, но запах остался, въелся в доски стены, в землю, в одежду. Я стоял на крыльце дома Наро, выдавливая сок из предпоследней ветки красножильника в глиняную плошку, когда услышал шаги.

Тяжёлые, неровные, с характерным стуком палки о доски: длинный шаг левой ногой, короткий правой, удар палки, пауза. Я узнал их раньше, чем увидел того, кто их делал, потому что этот ритм за последние недели стал таким же привычным, как пульс собственного сердца.

Варган стоял у нижней ступеньки крыльца. Он похудел настолько, что скулы обострились и стали похожи на два камня, обтянутых кожей, а борода, которую он всегда стриг коротко, ножом, отросла неровными клочками. Правая нога обмотана повязкой поверх лубка, и он опирался на палку из ясеня, которую Бран вырезал ему, когда стало ясно, что лежать Варган не станет ни при каких обстоятельствах. Глаза запали, кожа вокруг них потемнела от недосыпа. Но стоял он прямо, и взгляд был ясный, и ни в позе, ни в голосе не было ничего, что просило бы сочувствия.

— Пришёл проверить швы, — сказал он.

Я посмотрел на него, он посмотрел на меня, и мы оба знали, что швы в порядке — проверял их через витальное зрение вчера, рана затягивалась чисто, «Чёрный Щит» держал, воспаления не было. Но это не важно. Дым от сожжённых тел поднимался над северной стеной, и крики из загона были слышны через весь двор, и Варган не из тех людей, которые лежат, когда мир вокруг них горит.

— Заходи, — сказал я и посторонился.

Он поднялся по ступеням медленно, переставляя палку с методичной точностью человека, который заново учится ходить и не собирается делать вид, что это даётся ему легко. Горт метнулся с табуретки, освобождая место, но Варган качнул головой и сел на край кровати Наро, вытянув раненую ногу и положив палку рядом.

Я снял повязку. Рана выглядела хорошо: края стянуты, швы в двенадцать узлов из рыболовной жилки держали ровно, кожа вокруг бледно-розовая, без отёка, без красных полос, без гноя. Мазь «Чёрный Щит» образовала на поверхности плотную тёмную корку, блестящую и гладкую, как лакированная кожа.

Варган смотрел на рану с тем спокойным вниманием, с которым охотник смотрит на шкуру убитого зверя — оценивающе, без брезгливости, как на работу, которая сделана.

— Чисто, — сказал я, нанося свежий слой мази. — Воспаления нет. Ещё неделю с повязкой, потом начнёшь нагружать понемногу. Палку не бросай ещё месяц.

— Месяц, — повторил он, и в этом слове не было спора.

Он помолчал, пока я накладывал чистую повязку. Горт сидел в углу, перетирая уголь в ступке, и старался не шуметь, как собака, которая чует, что хозяевам не до неё.

— Что за дым? — спросил Варган.

— Сожгли обращённых со столба. Пятерых. Решение Аскера после совета.

— Знаю, что Аскера. — Варган чуть двинул головой, и я понял, что он не спрашивал, чьё это было решение. Он спрашивал, к чему оно привело.

— Стало хуже, — сказал я. — Каждое уничтоженное тело посылает сигнал тревоги по сети. Ближайшие обращённые ускоряются. Армия с юго-востока, которая должна была прийти через три дня, будет здесь через полтора.

Варган кивнул.

— Когда Трёхпалая ранила меня, — сказал он, — я лежал на земле и думал, что умру — не от боли и не от крови, а от того, что не смогу встать. — Он посмотрел на свою ногу, потом на палку, потом на меня. — Ты зашил. Мазью закрыл. Я встал. И теперь стою, и нога работает, и я знаю, что через месяц буду ходить без палки. Но пока лежал, мир не ждал. Мор пришёл, люди пришли, твари у стен, и я лежу в четырёх стенах и слышу, как скребут. Знаешь, что это такое? Лежать и слушать?

Я знал. Не так, как он, но знал, каково лежать и слушать, как умирает пациент, которого ты не можешь спасти, потому что у тебя кончились руки, или время, или лекарства. Разница была в масштабе, не в сути.

— Знаю, — сказал я.

— Тогда расскажи мне, что происходит. Не «швы в порядке». Всё.

Я рассказал коротко, как умел: красножильник и его эффект, каскадная тревога, числа девочки-ретранслятора, экспедиция завтра на рассвете. Варган слушал, не перебивая, и его лицо не менялось.

Когда я закончил, он молчал долго. Потом заговорил, и его голос стал другим — тише, медленнее, как голос человека, который достаёт из памяти что-то тяжёлое и давно убранное.

— Я был в Каменном Узле дважды. Первый раз мальчишкой, с отцом. Мне было одиннадцать. Отец повёз шкуры на продажу. Два связка Рогатых, и каждая шкура была больше меня.

Он помолчал. Горт перестал тереть уголь и замер, слушая.

— Каменный Узел — это не деревня. Это… другой мир. Платформы на ветвях, одна выше другой, и мосты между ними раскачиваются на ветру, и люди ходят по этим мостам, как по земле, не держась, не глядя вниз. Рынок — это площадь размером с половину нашего двора, а народу, как муравьёв на сахаре. Кричат, торгуют, тащат тюки. За одну связку мха, который мы собираем в подлеске и считаем за мусор, там дают столько соли, сколько у нас хватило бы на месяц.