Парнишка с раздутыми венами обратился к вечеру.

Дагон заметил первым — чёрная плёнка, затягивавшая белки, как тушь расплывается по мокрой бумаге. Позвал Брана. Кузнец подошёл, посмотрел, потом снял с пояса моток жил, присел рядом и начал обвязывать запястья: левое, правое, потом щиколотки. Парнишка не сопротивлялся, его тело уже не принадлежало ему, и глаза, теперь полностью антрацитовые, смотрели не на Брана, а сквозь него, на восток, где его звал новый хозяин. Бран дотащил его до столба и привязал рядом с тремя остальными.

Четыре тела лежали в ряд, и мне не нужно замыкать контур, чтобы почувствовать их вибрацию: она проходила через землю, через камни, через подошвы ботинок — низкий, ровный гул, от которого ныли зубы и щемило в висках. Четыре тела, один ритм — тридцать ударов в минуту, синхронных, как удары метронома, и каждый удар уходил в землю и растворялся в корневой сети, транслируя координаты.

Вечером, когда солнечный свет, сочившийся сквозь кроны, сменился сумерками, я стоял у щели и смотрел, как отец кормит дочь последней ложкой каши. Девочка ела правой стороной рта медленно, с трудом глотая, и правый глаз был закрыт от усталости, а левый открыт, чёрный и бездонный, и в нём отражался огонь костра, но отражение было неправильным: не оранжевым, а бурым, с тёмными прожилками, будто огонь горел не снаружи, а внутри глаза.

Серебряный экстракт кончился полностью.

…

Ночь. Южная стена. Спиной к свежезаколоченным брёвнам, ладонь в знакомой лунке на корне.

Водоворот в солнечном сплетении раскрутился на третьем вдохе.

Я направил поток к сердцу. Асимметричная циркуляция — семьдесят на тридцать, больше на левую руку, через которую поток огибал рубец по малому кругу и возвращался к солнечному сплетению. Знакомый маршрут, привычный, отработанный за десятки сеансов.

Рубец ответил сокращением. Пограничные клетки — те самые, которые месяц назад были мёртвой фиброзной тканью, а две недели назад начали отвечать на стимуляцию покалыванием, сейчас сократились, пропустив через себя волну, и в этом сокращении была не сила, а намерение, готовность живой ткани к работе, которой она была лишена с рождения этого тела.

Прогресс к первому Кругу Крови: двадцать четыре процента. Скачок на два процента за сутки, и это ненормально — это форсированный рост, вызванный экстремальной нагрузкой, но организм не протестовал, а принимал нагрузку как тренировку, адаптируясь с жадностью подростка, чьё тело создано для того, чтобы расти.

Разорвал контакт с корнем.

Поток не остановился. Водоворот продолжал крутиться, каналы продолжали пропускать энергию, сердце продолжало получать стимуляцию, и я считал секунды, как считаю всегда, потому что секунды — это мой способ измерять невозможное.

Одна минута. Привычно. Две минуты. Уверенно. Три минуты, и обычно здесь начиналось покалывание в пальцах — предвестник обрыва, но сегодня его не было. Три тридцать. Три сорок пять. Поток замедлялся, теряя инерцию.

Четыре минуты ровно.

Обрыв пришёл мягко, без судороги.

Четыре минуты автономной циркуляции. Скачок на сорок пять секунд за сутки, и если эта кривая сохранится, то через неделю-полторы порог в десять минут, а десять минут непрерывной автономной циркуляции — это первый Круг Крови, Пробуждение Жил, тот рубеж, за которым тело перестаёт быть человеческим в полном смысле слова и становится чем-то, что этот мир называет «культиватором».

Я вернул ладонь на корень. Замкнул контур и погрузился глубже, чем обычно, намеренно расширяя зону восприятия, как расширяют диафрагму микроскопа, жертвуя резкостью ради поля зрения.

Лагерь зазвучал хором. Семьдесят голосов: бьющиеся сердца спящих и бодрствующих, быстрые и медленные, сильные и угасающие.

Я потянулся дальше — за стену, за лагерь, за периметр. Корневая сеть подхватила импульс и понесла его, как несёт оптоволокно световой сигнал, и мир за пределами Пепельного Корня раскрылся тональностями, среди которых я искал конкретные.

Нашёл.

Десятки узлов грибной сети пульсировали в том же ритме, что четвёрка у столба. Но они были не там, где я чувствовал их вчера — они сдвинулись к западу, ближе к нам, и расстояние, которое вчера ночью ощущалось как далёкий шум прибоя, сегодня звучало отчётливее, ближе, как звучит гроза, когда она переваливает через холм и начинает спускаться в долину.

Три-четыре дня. Может, меньше, если они двигались не только ночью.

И ещё одно — то, что заставило меня задержать дыхание.

Жила на востоке, к которой Наро ходил четырнадцать лет назад, к которой стремились все обращённые, пульсировала, и в этом пульсе было то, чего я не чувствовал раньше — не просто боль, а нечто, для чего мой медицинский словарь не имел готового термина, но интуиция подбросила слово из другого лексикона — голод. Жила тянула к себе обращённых с силой, которая нарастала по экспоненте: чем больше узлов подключалось к сети, тем мощнее становился сигнал, и чем мощнее сигнал, тем быстрее подключались новые, и петля обратной связи закручивалась в спираль, у которой не было потолка.