И эта структура смотрела на Пепельный Корень.

На то, что было внутри стен, на источник серебряного мерцания, которое она чувствовала через своих проводников. На помеху, которая замедляла её рост. На лекаря.

Я разорвал контакт. Ладонь горела, как после ожога, и пульс подскочил до девяноста двух, и водоворот в сплетении закрутился в обратную сторону на долю секунды, от чего к горлу подступила тошнота.

Аскер смотрел на меня. Он не видел того, что видел я, но он видел моё лицо, и этого достаточно.

— Что? — спросил он.

— Времени меньше, чем я думал, — сказал ему. — Нужно идти завтра, на рассвете.

Аскер не стал спрашивать почему — он кивнул, как кивает человек, который давно привык доверять чужой экспертизе в вопросах, где его собственная бесполезна, и произнёс:

— Разбужу Тарека.

Ребят, очень сильно не хватает ваших лайков, прошу вашей поддержки!

Девочка спала.

Правый глаз закрыт, ресницы чуть подрагивают, и в этом подрагивании я видел то, что видит любой врач, наблюдавший сон тяжёлых пациентов — быстрая фаза, мозг работает и ещё борется. Левый глаз открыт — чёрный, гладкий, без зрачка и радужки, он смотрел сквозь щель в стене прямо на меня, хотя девочка спала, и этот взгляд принадлежал не ей.

Отец лежал рядом, свернувшись на голой земле, обхватив дочь рукой. Он не накрылся шкурой, а отдал ей. Его спина мерно поднималась и опускалась, но я заметил, как пальцы на руке, обнимавшей ребёнка, время от времени сжимались, будто даже во сне он боялся, что её заберут.

Я достал из мешка горшочек. Масляная основа от вчерашней мацерации, со стенок которой соскрёб всё, что смог: бурый налёт с содержанием активного вещества не больше двух-трёх процентов. Гомеопатическая доза, если быть честным.

— Дагон, — позвал негромко.

Мужчина появился из темноты за три секунды. Он спал одетым у стены, и просыпался от шёпота, как просыпаются часовые.

— Горшок, — я протянул его через щель. — Для девочки. Через четыре часа после моего ухода. Мизинцем по губам, как обычно, шесть раз. Но не раньше — дай остаткам впитаться, пока она спит.

Дагон взял горшок, посмотрел на содержимое, потом на меня.

— Этого хватит?

— На полдня, — соврал я. Хватит на четыре-шесть часов, но Дагону нужна была цифра, за которую можно держаться, а «полдня» звучит как план, тогда как «четыре-шесть часов» звучит как приговор с отсрочкой.

— Ты вернёшься к полудню?

— К закату. Может, раньше.

Он кивнул и ушёл обратно в темноту, прижимая горшок к груди двумя руками, и его шаги по утоптанной земле лагеря были бесшумными.

Я отошёл от стены и повернулся к воротам.

Аскер стоял у левого столба, сложив руки на груди. Он пришёл провожать один, без свиты. Утренний свет, сочившийся сквозь кроны, ложился на его лысую голову тусклым серебром.

— До заката, — сказал Аскер.

Я кивнул.

Тарек уже стоял за воротами. Лук за спиной, нож на поясе — тот самый, без кончика, сломанного о лозы в прошлом походе. На плече мешок для травы — пустой, свёрнутый в тугой рулон. Он смотрел на лес и ждал, и в его ожидании не было нетерпения, только спокойствие.

Я вышел за ворота. За спиной скрипнули петли, и тяжёлая створка пошла на место. Дрен на вышке проводил нас взглядом, но ничего не крикнул — Аскер, видимо, запретил.

Лес начинался в двадцати шагах от частокола, и эти двадцать шагов я прошёл, как проходят расстояние между палатой и операционной: с каждым шагом отсекая одну реальность и входя в другую.

…

Лес за воротами был другим.

Я понял это через пятьдесят шагов, когда привычно положил ладонь на ближайший ствол. Под ладонью камбий был тёплым, почти горячим, как лоб лихорадящего ребёнка, и когда я замкнул контур, корневая сеть ответила не звоном, а хрипом.

Убрал руку и вытер ладонь о штаны. На коже осталась бурая слизь, пахнущая железом и гнилой сладостью, и этот запах не уходил — осел на языке, забился в ноздри и остался там.

Тарек шёл впереди, раздвигая копьём лозы, которых здесь не было ещё десять дней назад. Лозы-паразиты, которые мы видели в южной низине, теперь росли повсюду: толстые, клейкие, с бледно-зелёными стеблями, покрытыми мелкими присосками. Они обвивали стволы, свисали с ветвей, перегораживали тропу, и в полумраке подлеска выглядели слишком жутко.

Я остановился, прижал ладонь к корню, торчавшему из земли. Контакт, контур, сканирование, результат: впереди, в семидесяти метрах, низина с характерным провалом сигнала. Газовый карман. Метан и сероводород от гниющих корней, скопившийся в естественной впадине, как в чаше. Два дня назад его здесь не было, или был, но маленький, а теперь он разросся, потому что корни умирали быстрее, и газ выделялся обильнее.

— Левее, — сказал я Тареку. — Метров тридцать. Низина впереди, воздух отравлен.