— Первое поколение, — сказал я. — М1.

— М1, — подтвердила она. — Серия «Заря». Экспериментальная. Нас было восемьсот — на весь проект. Выжило к концу войны — сорок три. До сегодняшнего дня дожила — я одна. Насколько мне известно.

Восемьсот. Из двадцати пяти тысяч общей программы — восемьсот были первым поколением. Прототипами. Теми, на ком обкатывали технологии, которые потом пошли в серию для М2 и М3.

— Триста пятьдесят три года, — продолжила она. — Столько я в этом мире. Проснулась раньше всех — через двенадцать лет после Падения. Автоматическое пробуждение: мой бункер потерял герметичность, система решила, что капсулу лучше открыть, чем дать мне задохнуться. Вышла наружу — и обнаружила, что мира, который я знала, больше нет.

Пауза. Короткая — ровно столько, чтобы мы осознали масштаб. Триста пятьдесят три года одиночества. Триста пятьдесят три года в мире, где никто не понимает, кто ты и откуда.

— Первые сто лет были… — Она подбирала слово. — Познавательными. Магия появлялась, крепла, менялась. Люди строили первые поселения на руинах. Я — училась. Одна, без Гримуара — мой сгорел в первый год, когда бункер затопило. Без инструкций, без протоколов. Методом проб и ошибок. Ошибки — стоили дорого.

Без Гримуара. Сто лет — от нуля до… Архимагистра? Сто лет слепого, ручного, кустарного освоения магии, которой в нашем мире не существовало.

— Корнеева я встретила в сто сорок третьем году, — продолжила она. Голос — без эмоций, но что-то в интонации изменилось: не потеплело — стало глубже. — Он проснулся на семьдесят лет позже меня. Нашёл меня — по слухам, по легендам. К тому времени обо мне уже рассказывали сказки: «женщина со стальными глазами, которая рубит мечом и жжёт огнём». Мало кто верил, что я реальна. Корнеев — поверил. Потому что знал, что искать.

Она замолчала. Секунду, две. Потом:

— Он был хорошим человеком. Умным. Упрямым. Из тех, кто ставит задачу и идёт до конца. Мы работали вместе четырнадцать лет — он составлял карты бункеров, я — обеспечивала прикрытие. Нашли семь точек. Три — уже вскрытые.

— Кем? — спросил я.

— Теми, кого вы называете «Наследием». Хотя в те годы у них не было этого имени. Были просто — копатели. Мусорщики руин. Они находили бункеры, вскрывали, забирали всё, что могли унести. Капсулы, оборудование, данные. Не понимали и половины того, что находили, — но забирали.

— А Витязей?

— Витязей — тоже. — Её голос стал жёстче. — Мёртвых — на органы, на импланты, на изучение. Живых… Живых — пытались контролировать. Из тех, кого они разбудили в первые десятилетия — а таких было не менее дюжины — ни один не остался с ними добровольно. Но и ушли не все.

Я вспомнил Ворона. Техно-рыцарь, тридцать лет в рядах «Наследия». Добровольно или нет — вопрос интерпретации.

— А Серебряная Маска? — спросил я.

Северова посмотрела на меня. Долго. И в её глазах — впервые за весь разговор — мелькнуло что-то, похожее на боль. Старую, заросшую, как шрам на веке, — но живую.

— Серебряная Маска, — повторила она. — Его звали Дмитрий. Дмитрий Волков. Витязь-2М. Взвод «Факел», первое отделение.

Волков. Я покосился на Сергея — тот заметил тоже. Волков — и Волкова. Ирина Волкова, «Тень», взвод «Щит». Однофамильцы? Родственники? Совпадение?

— Его разбудили восемьдесят лет назад, — продолжила Северова. — Не «Наследие» — вернее, не то «Наследие», которое вы знаете. Его разбудил человек, который потом это «Наследие» создал. Или — переформатировал из банды копателей в организацию с амбициями.

— Кто?

— Канцлер Ростислав Фёдорович. — Она произнесла имя — ровно, без ненависти, без злости. Как произносят диагноз. — Архимаг. Ближайший советник покойного… вернее, пока ещё живого князя Дмитрия. Человек, который шестьдесят лет стоит за троном и управляет княжеством из тени.

Канцлер. Архимаг. Не князь, не наследники — канцлер.

Даниил, стоявший у окна, не шевельнулся. Но я видел — по белым костяшкам сжатых за спиной кулаков — что для него это не новость. Он знал. Или — подозревал. И теперь Северова подтвердила.

— Ростислав нашёл бункер с Волковым случайно — во время одной из экспедиций в руины, — продолжила Северова. — Разбудил его. Один на один, без свидетелей. И — я не знаю точно как — подчинил. Не магией — магия на Витязя не работает так, как на обычного человека. Манипуляцией. Ложью. Обещаниями. Волков проснулся в мире, где не было ничего знакомого, — и Ростислав стал его единственным якорем. Как тот, кто стоит рядом с капсулой, — ты сам это говорил.

Я вспомнил свой разговор с Сергеем в дороге. Именно это мы обсуждали — про Ворона, про то, как легко подчинить человека, который не знает ничего, кроме того, что ему скажет тот, кто его разбудил.

— Восемьдесят лет, — продолжила Северова. — Волков был при Ростиславе восемьдесят лет. Оружие, телохранитель, палач. Сильный — очень сильный, М2 с потенциалом, который реализовывался десятилетиями. Но Ростислав хотел большего. Хотел — армию. Хотел воссоздать технологию Витязей, хотел собственных суперсолдат, хотел…