— Поглоти меня бездна, — пробурчал Гастон Лафор, минуту назад снова занявший свое место подле меня.

Я же молча смотрел вниз, на поле.

Войско аталийцев закончило построение. Багряные шли в центре плотной коробкой: красные плащи, красные щиты, за ними несколько жрецов с посохами. Наемники тоже попытались изобразить подобие строя. Я видел, как многие из них поглядывали через плечо на ворота, видимо, прикидывая, успеют ли добежать обратно.

Не успеют.

Первый смерч родился в ста шагах перед строем багряных.

Сначала это выглядело безобидно: закрутился столб пыли, поднялся мусор, полетели сухие ветки. Люди в первых рядах даже не сразу поняли, что происходит. Кто-то, наверное, решил, что это просто порыв ветра. Подумаешь, ветер.

А потом столб вспыхнул.

Воздушные фейри закрутили воронку, а файрэт влили в нее огонь. Два потока энергии — воздух и пламя — сплелись в единый вихрь. В истинном зрении это выглядело завораживающе красиво: оранжевые и белые нити, скрученные в тугую спираль, вращающуюся с чудовищной скоростью.

А вот в обычном зрении этот смерч смотрелся страшно.

Огненный столб взметнулся на высоту крепостной башни и с утробным ревом двинулся на строй багряных. Земля под ним чернела и дымилась. Воздух вокруг раскалился так, что трава вспыхивала в двадцати шагах от воронки.

Следом за первым огненным смерчем родился второй. Третий. Четвертый.

Четыре огненных чудовища, каждое — ревущий столб пламени толщиной в добрый десяток шагов, двинулись на аталийскую армию с разных сторон.

Строй багряных дрогнул. Я видел, как жрецы, потрясая посохами, что-то кричали, видимо, пытались подбодрить свое славное воинство. Фанатики-горлопаны против огня файрэт… Жалкое зрелище.

Будь на их месте жрецы из Ледяного храма, да с поддержкой черной энергии, может, что-то и смогли бы сделать. Но Ледяной храм и хримтурсы далеко.

Первый смерч врезался в правый край строя багряных, и пламя хлынуло в строй.

Крики…

Даже отсюда, с холма, я слышал крики. Человеческий голос, оказывается, способен на такое… Я не знал. За свою долгую жизнь, за обе жизни я слышал много криков, но такого…

Люди горели. Доспехи раскалялись докрасна, превращаясь из защиты в орудие пытки. Красные плащи вспыхивали мгновенно. Те, кто пытался бежать, натыкались на товарищей и падали, поджигая других. Строй, еще минуту назад казавшийся грозным и монолитным, превратился в огненный муравейник.

Второй смерч ударил по центру. Третий обошел строй слева и отрезал путь к воротам. Четвертый накинулся на стрелков.

Я стоял и смотрел. Не отводя глаз.

Рядом молча застыли мои ближники. Гробовая тишина накрыла всех моих воинов. Кажется, даже лошади перестали ржать, словно все живое на этом холме замерло, пораженное тем, что разворачивалось внизу.

Кто-то из самых расторопных всадников попытался вырваться из этого пекла, но огненные гиганты набрасывались на них, пожирая беглецов целиком.

Я медленно выдохнул. Рядом переступил с ноги на ногу Сигурд. Ни единого слова. Моя свита подавленно молчала.

Внизу, на поле все было кончено. Огненные смерчи замедлялись, распадаясь на отдельные языки пламени. Файрэт выжгли всю энергию, которую они так долго экономили. Теперь без моей поддержки им предстоит долго восстанавливаться. Воздушные фейри все еще мелькали в небе, но уже больше как наблюдатели.

От строя багряных не осталось ничего. Черное пятно выжженной земли, дымящиеся останки, кое-где скрюченные фигуры в оплавленных доспехах.

После предыдущей кампании и всех наших столкновений у ордена «Багряного щита» оставался этот неполный легион. Это был их последний боевой кулак. Тысячу мы перемололи за три недели блокады. Две тысячи только что сгорели. Там, в Аталии, в Алом храме, конечно, еще остались магистры и жрецы с их телохранителями. Но армии у ордена больше нет, это совершенно точно. Новую он еще не скоро соберет. Хотя что-то мне подсказывает, когда весть об это разгроме долетит до Адриана, а потом и до столицы Аталии, жрецам будет не до сбора новой армии.

— Генерал, — мой голос показался мне чужим. Хриплым, глухим, будто я три дня не пил.

Барон Рис слегка вздрогнул и посмотрел на меня. В его глазах я не увидел и тени сомнения. Наоборот. Гленн смотрел на выжженное поле с мрачным, тяжелым удовлетворением. Так смотрят, когда, наконец, закрыт счет, который копился поколениями.

Я оглянулся. Истинные и первородные смотрели на меня молча. Ни криков, ни торжества. Только глаза, десятки глаз тех, кого последователи Хлада Жуткого истребляли последние сто лет. Они смотрели на меня. Молча. И в этой тишине было больше ликования, чем в любом победном реве.