Он отошел, потом оглянулся:

— До завтра.

Сушеницкий не ответил. Он сидел, ничего не понимая.

— И почисть, пожалуйста, куртку. — Чувствовалось, что аккуратному Чеснокову давно хотелось об этом сказать.

— Что? — наконец встрепенулся Сушеницкий.

— Куртку. Весь правый рукав у тебя в чем-то черном.

— Рукав… в черном… — Сушеницкий не мог понять, при чем здесь куртка. Уставился на свой рукав, как на привидение.

— Это ты, наверное, измазался о мусорные баки, — предположил Чесноков. — Там, где убили Жостера.

— Да, — согласился Сушеницкий, — мусорный бак… черный и грязный… — Но он по-прежнему не мог прийти в себя.

Чесноков посмотрел на странное лицо Сушеницкого, пытающегося установить какую-то связь с окружающим миром, пожал плечами и, шаркая подошвами ботинок, двинулся по темной улице.

Глава седьмая

1

Легкий сквознячок не отрывался от пола. Легкий, как порхающее лезвие.

Бадьяныч дежурил на пороге своей квартиры — в старом штопаном пуловере, в джинсах и тапочках. Переминаясь с ноги на ногу, он придерживал бедром дверь и дожидался, пока Сушеницкий поднимется по лестнице.

— К тебе днем Чесноков заходил, — объявил, как только Сушеницкий вступил на площадку. — Не застал. Мы с ним вдвоем чай пили. И беседовали. — Он многозначительно прицокнул языком. — Но я ему ничего не выдал.

— Я с ним тоже только что беседовал. Без чая. — Сушеницкий навалился спиной на собственную дверь, прикрыл глаза и произнес, тяжело отдавая слова: — Он меня окончательно и притопил.

— Кто притопил? Гоша? — Бадьяныч удивленно надул щеки. — Я его с таких знаю…

— Я его тоже с таких знаю. — Сушеницкий открыл глаза и ни за что не цепляющимся взором осмотрел подъезд. — Тут не Гоша, тут другая рука. Или обстоятельства. А я влетел, не оглядываясь, и где-то поворотик пропустил. Может такое быть?

— Вполне.

— Теперь что-то вертится вокруг меня. Вроде понятно было до сих пор, а с Гошей поговорил — и не хватает кусочков. Не вся картина.

— Бывает и похуже, — успокаивающе вставил Бадьяныч.

— Куда уж хуже? Когда через двенадцать часов меня очень даже просто могут арестовать за четыре убийства.

Бадьяныч пораженно глянул на Сушеницкого:

— А ты ничего не перепутал?

— Что-то, наверное, перепутал. Но вот где? Замкнутый круг. — Он покрутил головой, будто этот круг железным обручем охватывал его виски. — По моим расчетам, во всей этой истории должен быть еще один персонаж. Еще один. И мне его называли. И я с ним сталкивался. Но никто его не видел. А те, кто видел, уже ничего не скажут. И так получается, что мои слова подтвердить некому.

— Подтвердим, — заверил Бадьяныч. — Ты только скажи, и мы тебе любое алиби сорганизуем. У меня надежные люди имеются.

— Главного человека нет, Бадьяныч. А вдруг он действительно миф? Выдумка. Совпадение. И тогда мне придется расхлебывать все самому. От начала и до конца. В любом случае утром иду сдаваться Чеснокову. Если меня не арестуют, напишу красивый материал с таинственным и неуловимым Алкалоидом.

— С кем?

— Это слово такое, — отмахнулся Сушеницкий. Долго вертя ключом, отпер свою квартиру и попросил: — Ты меня разбуди завтра в девять.

— Будет сделано, Димыч.

— А раньше не трогай. Я должен отоспаться.

— Понимаем.

Сушеницкий кивнул и, уже засыпая, захлопнул за собой дверь.

2

Он не включил в прихожей свет. Не успел.

Обычно он делал это сразу, автоматически, но сейчас задержался — то ли реакция к вечеру замедлилась, то ли невольно захотелось побыть в тишине и мраке. Всего несколько секунд. А когда потянулся к выключателю, почувствовал совсем близко чужое дыхание, тепло какого-то тела, и нельзя было разобрать в тесных стенах — человек это или зверь.

Нечто черно-серое шорхнуло по прихожей, качнулось, словно огромная ветка в ночи, и бросилось к Сушеницкому. Ощутив, а не увидев, мелькнувшую тень, он невольно защитился фотоаппаратом: поднял его к голове, к правому виску. Раздался хруст, звон, удар пришелся на объектив, он лопнул, но аппарат самортизировал.

Страх откинул Сушеницкого в угол. Он вжал голову в плечи, а руки прижал к груди и, ничего не осознав, испуганно скукожился. Это его спасло во второй раз: что-то бахнуло в стену — там, где должно было находиться правое ухо. И тут же острое и стальное протянулось вдоль его большого пальца, вытягивая за собой боль, снова воткнулось в объектив, раскрошило его, царапнуло по железу и застряло во внутренностях фотоаппарата.