— Ты интересуешься не тем, чем надо.

— Он мог бы это сделать в своей родной Риге.

— Значит, Альберту надоело жить именно здесь.

Сушеницкий презрительно хмыкнул:

— Нуда, и он приходит на квартиру к Пасе, открывает окно, лупит себя кастетом, а потом взбирается на подоконник и падает вниз. Странный способ самоубийства.

Жостер отнесся к иронии Сушеницкого по-философски:

— Каждый умирает, как может.

— А перед тем как покинуть этот мир навсегда, вспоминает твое имя. А не имя своей мамы, между прочим. Может, ты его папа?

— Чего ты добиваешься?

— Я хочу знать, почему погиб мой друг. Я имею на это право?

Жостер безмолвствовал. Они шли вдоль трамвайной линии. По правую руку был парк. И там, среди деревьев, бегала одинокая лохматая собака.

— У нас с Альбертом была встреча, — произнес наконец Жостер. — Я проводил его к Пасе. И ушел. Что произошло потом, не знаю. Пася тебе подтвердит. Я сожалею, что он погиб. Альберт был не только твоим другом, но и моим. Если бы я там остался, этого бы не случилось.

— А кто там остался после тебя? — Сушеницкий, подобно псу, ухватил след. — Ты же привел Альберта не к Пасе? Кто-то еще пришел на квартиру…

Жостер ткнул Сушеницкого пистолетом и прервал его рассуждения.

— Сворачивай налево.

Они пересекли трамвайную линию. Углубились в узенькую улочку, поросшую деревьями. Здесь было пустынно и страшно. Резкий и холодный уличный сквозняк дул в затылок.

— Мой тебе совет, журналист, — Жостер говорил так же резко и холодно, как и дувший ветер, — лучше реши для себя, что Альберт свихнулся и прыгнул из окна по причине расстройства разума.

Они двигались вдоль высокого каменного забора. Забор был красно-грязный, в жирных пятнах черного мазута, и казался нескончаемым.

— Мы долго будем идти?

— Уже скоро, — пообещал Жостер. — И еще забудь двор, где ты только что был, и номер дома, куда ты собирался войти, и имя женщины, к которой ты направлялся.

— Постараюсь.

— Ну и хорошо.

Последние слова Жостер произнес почти ласково. Сушениц-кий подумал, что контакт наладился, расслабился, но получил удар по голове. Били рукояткой пистолета. Боль ярко вспыхнула, мелькнули в глазах мелкие алые пятна. Улица поплыла, извиваясь, забор загородил путь, навалился сверху и превратился во мрак.

Глава третья

1

Сушеницкий очнулся. Словно его выбросило из глубин темной осенней реки.

Он почувствовал, что щека его вдавилась в мокрые вонючие листья. Пошевелил ногой, у него это получилось. Поднял руку и дотронулся до головы — в том месте, где получил удар. Боль снова вспыхнула и, раздробившись, полетела по всему телу. Сушеницкий невольно застонал, выругался, покрутил шеей, приподнял голову и лишь тогда поверил, что остался жив.

Он лежал под той же стеной, где его оставил Жостер. Цепляясь руками за кирпичи — скользкие и щербатые, — поднялся на ноги. Голова кружилась, боль сосредоточилась чуть выше затылка, и тело слушалось плохо.

Сушеницкий посмотрел на часы. Оказалось, он провалялся более двух часов: время было утеряно, а темп смят напрочь. Он еще раз выругался, кое-как стряхнул с себя налипшие листья и, еле двигая ногами, побрел по улочке. Руку он держал на затылке, пытаясь время от времени его массировать.

Через полчаса он вышел к трамвайной линии, присел на скамеечку в ожидалке. Пробыл там пятьдесят минут и никуда уехать не смог: то ли действительно трамваи не ходили, то ли Сушеницкий временами терял сознание. Подробностей не запомнил. Глупыми глазами осмотрел случайных людей на остановке и отправился пешком — ему уже было все равно. Сильно замерз, голова пульсировала в месте удара, хотелось есть и выпить чего-нибудь горяченького. На улице Пушкина зашел в аптеку: пусто и гулко. Купил еще коробку эвкалипта и выпросил какую-то мазь от ушибов. Аптекарша — аккуратная чистенькая женщина с ямочками на щеках — посмотрела на него обычным взглядом врача. Она сразу определила, что лекарство он берет для себя. Сушеницкому стало от этого противно, он буркнул «спасибо» и поплелся к двери. Но в его замусоренной голове что-то щелкнуло, и он вернулся.

— Аркадий Борисович Фенхель у вас работает?

Женщина за стеклянной перегородкой кивнула, не отразив на себе никаких эмоций.

— Я могу его увидеть?

— Сейчас?

— Да.

— Я пойду узнаю.

Аркаша Фенхель появился через пять минут. Сушеницкий узнал его по круглой шевелюре из жестких кудрявых волос — большой одуванчик-брюнет. Хотя за пять лет он все же изменился: похудел, стал бледнее и выше ростом, глаза заволокло туманцем цинизма, на скулах появилась борода. Увидев Сушеницкого, улыбнулся. Но эта улыбка ничего не добавила в выражение его лица.