— Я вас помню. Что у вас с голосом?

— Профессиональное.

— А я думала, журналисты говорят мало. Вы писали обо мне в прошлом году. Ваша фамилия Сушеницкий?

— Смят и разбит, — признался Сушеницкий. — При такой обильной прессе о вас, вы еще помните отдельно взятого бумагомараку.

— У меня память актрисы. Хорошая память актрисы, которая видела многое и помнит многое.

Крушинина добавила в свои глаза печали и тумана прожитых лет, и Сушеницкий напомнил:

— Поэтому я и здесь. Я хочу припасть к вашим знаниям.

— Нет, нет и нет, — она растерянно махнула рукой, она снова была избалованной звездой. — Я сказала: никаких интервью.

— Мне не нужно никаких интервью, — повторил Сушеницкий. — Я теперь не пишу статьи. Я работаю над романом.

— Над романом? — Ее глаза блеснули, и Сушеницкий не смог определить подлинность этого блеска. — Боже, как это романтично. Но при чем тут я?

Сушеницкий неуверенно улыбнулся — так улыбаются неизвестные авторы, — кашлянул и рассказал то, что выдумал по дороге в театр:

— Один из главных героев моего романа — актер. Бывший актер. Я бы даже сказал, это ключевая фигура для всего сюжета. Но я мало знаком с актерской средой. И я пришел к вам. Кто лучше вас знает актеров?

— Вы пришли ко мне, как Мефистофель, в поисках актерских судеб, — Крушинина понимающе усмехнулась. — Ну что ж, садитесь, молодой человек. Вы попали по адресу.

Сушеницкий взял в руки стул с потертой обивкой и поставил его поближе к свету. Крушинина сидела, укутав плечи в белый пуховый платок. Она уже была пожилой примой, много знающей и много повидавшей, в ее глазах колыхалась снисходительность к молодости.

— Каков же сюжет вашего романа, господин журналист?

Сушеницкий, задумавшись, посмотрел в зеркало и отразился там троекратно. Крушинина терпеливо ждала — ей некуда было торопиться.

— В моем романе несколько линий. Каждая посвящена одному герою. И для одной из линий мне нужен образ мужчины, который как-то связан с театром. С театральной средой. Это — молодой человек. Очень импульсивный. В чем-то непостоянный. Многое в жизни успел напутать. Но главное, что в нем осталось, — это его душа и доброе сердце. Я, наверное, непонятно излагаю? — Сушеницкий снова извинительно улыбнулся.

— Нет, нет, я все поняла. — Крушинина произнесла это тихо и печально. И замолчала, погружаясь в воспоминания. Или она опять играла?

Теперь ждать была очередь Сушеницкого. Он сгорбился на стуле, зажав кулаки между коленями. Он почувствовал себя неудобно, он почувствовал, что перед ним будут раскрывать душу. И хотел не мешать, постарался сдерживать дыхание и занимать в комнате как можно меньше места.

— Я вас понимаю. Я вас правильно понимаю. Вы потребовали невозможного — вы потребовали отдать вам душу человека. Но я не обижаюсь на вас. Наша жизнь — это сцена, это раскрытость, это обнаженность сердца. Это постоянно — в свете прожекторов. Мы привыкли отдавать себя другим. И чем вы хуже тех, кто каждый вечер сидит в зрительном зале?

Она глядела мимо Сушеницкого, словно за его спиной крутилось для нее одной кино, не видимое никому.

— Я расскажу вам о Сашеньке. — Она помолчала, с чем-то сверяясь там, внутри себя. Она еще некоторое время сомневалась, но потом наконец определилась: — Да, я расскажу вам о Сашеньке.

Она поежилась, еще сильнее натянула платок на плечах и вдруг улыбнулась. Эта улыбка пришла из прошлых лет.

— Сашенька был чудесным ребенком. Пока ему не исполнилось пять лет. Тогда наступили такие дни, что я не могла больше сидеть дома. Мое сердце разрывалось между сыном и театром. Я выбрала театр. Теперь я осознаю, что, может быть, совершила ошибку. Но сцена тянет к себе. Она затягивает и не отпускает. Вы понимаете?

Это был вопрос, который не требовал ответа, и Сушеницкий покорно промолчал. Крушинина продолжила:

— В шесть лет он первый раз сбежал из дома. Когда его поймали, он сказал, что хотел найти маму. Я была на гастролях и подумала, что он соскучился по мне. Но потом я поняла: он просто хотел воли. Он еще два раза убегал из дома, и еще два раза его возвращала милиция. Когда он исчез еще раз, я не стала никуда заявлять. И он пришел сам. Ему было двенадцать лет. Я проплакала весь месяц, но я знала, что он должен вернуться, и он вернулся. — Ее губы горестно сжались. — Он вернулся домой, но он вернулся не ко мне. Он оказался от меня еще дальше, чем был.

Крушинина еще раз замолчала, мысленно переворачивая страницы своей тайной книги.

— Потом у Сашеньки все полетело очень быстро. Неожиданно он начал писать стихи. В семнадцать лет составил недурственный сборник. Но не захотел издавать и сжег его. Учился в театральном. Танцевал у нас в труппе. Гастроли по югу России. Первый успех в «Цыганском бароне». Репетиции Незнамова. Его ожидало блестящее будущее. А он все бросил, сказал, что надоело, и ушел на какой-то завод. Кажется, железобетонных конструкций. Странно как-то. Же-ле-зо-бе-тон-ных.