Представить горячие губки, целующие желтоватую кожу, было трудно. Но Сушеницкий представил. И сразу увидел все остальное: и розовое покрывало, и ее ласковые пальчики, и судорожные движения Горицветова, и холодный взгляд жестокой молодости.

— Тебе сейчас не понять. Не понять. — Горицветов узрел в глазах напротив безразличие к своей судьбе. — Тебе только тридцать. У тебя с девушками и без таблеток получается. А у меня не так. Совсем не так.

Сушеницкому стало неловко, захотелось отвернуться или выйти. Нечто подобное он испытал два месяца назад, когда участвовал в ночном обыске. Тогда он вошел в спальню и увидел, как Гоша Чесноков топчется по одеялу, отброшенному на пол, и методично ощупывает еще теплую постель. Сушеницкий почувствовал, что залазит в чужое и запретное. Так было и сейчас.

— Ты думаешь, мне девушки нужны? Мне нужна жизнь. Жизнь. — Горицветов откинул голову, коснулся затылком белого кухонного кафеля, посмотрел, не мигая, на потолок, на яркую стоваттную лампу. — Это страшно, Дима, очень страшно, когда ощущаешь, как от тебя уходит молодость. Уходит.

Главные слова закончились. Но Сушеницкий ничего не ответил на откровения художника. Было слышно, как добродушно клокочет варево в маленькой зеленой кастрюльке, источая по кухне дух австралийских лесов.

— Что за гадость? — Горицветов повел большими ноздрями. — Наркоманишь?

— Эвкалипт. — Сушеницкий погладил осипшее горло. — Для полоскания. Вторую неделю отогреваюсь.

— На дворе — ветер. Холодный ветер, — согласился Горицветов. — Простуженным лучше сидеть дома. — Из его зрачков на мгновение выглянула безнадежность. — А я тут со своим бабьем.

Горицветов поднялся с кухонного табурета, распрямил доставшуюся от отца фигуру кавалерийского полковника. Длинными шишковатыми пальцами забрал с холодильника серую шляпу, осторожно натянул ее на голову и нежным движением рук поправил мягкие поля.

— Ты болен. Я не заметил, извини.

— Еще не рассвело, — предупредил Сушеницкий, глядя в черноту окна.

— Я привык к темноте. Привык. Лучшие мои картины писаны в темной комнате. При свечах.

Сушеницкий не любил, когда на него обижаются. Он знал, что уже завтра будет сам искать Горицветова, чтобы предложить ему свою помощь. Поэтому просипел:

— Оставайся. Разберемся.

Поднялся, выключил газ под зеленой кастрюлькой. Варево еще попыталось булькать, но постепенно его силы иссякли, и оно затихло, словно уснувший человек.

— Только ты расскажи мне об этой своей знахарке. Кто она? Как зовут? Как себя с ней вести?

Горицветов положил горячую тяжелую ладонь Сушеницко-му на плечо:

— Она — стерва, Дима. Стерва. А ее полное имя — Пасси-флория.

2

Холодный ветер принес ощущение неудачи и смерти.

Они остановились на перекрестке. Из-за угла дул ветер — он всегда дул в этом месте, в любое время года. А нынешней осенью он еще и свистел, и этим свистом глушил любые звуки. Прорывался лишь несмолкаемый шелест шин — машины, набирая обороты, взбирались на один из холмов города. Дорога уходила наверх.

Горицветов повел головой, будто ощупывая пространство, и своим носом-флюгером величественно указал направление. Дом, который был им нужен, властно занимал один из углов перекрестка. У края дома росла плакучая ива — под ней установили столик и весы. Рядом мужчины снимали с грузовика ящики, а женщина с белой прической натягивала на ватник нестираный халат. Запахло свежей капустой.

Сушеницкий прошелся взглядом по туше девятиэтажки — серой, запыленной, с квадратными наростами балконов. И увидел то, что должен был увидеть, подняв голову в этом месте и в этот час: на подоконнике шестого этажа находился человек. Он, скрючившись, сидел на корточках, спиной к улице.

— Он спит, — прошептал Горицветов. — Спит.

Спал человек в окне или нет, сказать было трудно, но голова его упала на грудь, а руки бездейственно свисали вниз, как у поломанного деревянного гимнаста. С размеренностью маятника он покачивался на подошвах: вперед-назад, вперед-назад. Это была какая-то безумная игра со смертью, и вряд ли человек смог бы ее выиграть — жить ему оставалось считанные секунды.

Сушеницкий почувствовал боль в левом запястье, и еще успел подумать, что вот так начинаются инфаркты, но в это время человек в окне качнулся последний раз, в сторону улицы. Обратного качка уже никак не могло быть — центр тяжести сместился, каблуки скользнули по жести слива, спина опрокинулась в пустоту. Сушеницкий инстинктивно зажмурился. На другой стороне улицы, у химчистки, громко и коротко вскрикнула женщина. Удар об асфальт Сушеницкий почувствовал подошвами осенних туфель. Открыл глаза. Человек в позе раздавленного паука лежал посреди тротуара.

Тупая боль в руке усилилась, ладонь потяжелела. Сушеницкий перевел взгляд на собственное запястье — его сжимали побелевшие пальцы Горицветова.

— Ты с ума сошел. — Он отодрал от себя руку своего товарища и, не взглянув на него, направился к месту трагедии. Абзацы будущей заметки уже тасовались у него в голове. Выходило строк пятьдесят: о глупейшей нелепости, о случайной смерти, о загадочном сидении на подоконнике.

Горицветов не шелохнулся. Он остался на месте — стоял неестественно ровно и, казалось, не дышал, а лицо было бледным и перекошенным, словно он сам себя сжал изнутри своими длинными шишковатыми пальцами.