— Сколько «много»?

— Лет двадцать. — Горицветов, прожевывая, задумался, будто заново пересматривал уже некогда прочитанное. — Он был ее первым мужчиной. С ним она потеряла невинность. Это произошло на даче у его родителей. Стояло лето, жаркое и несносное. Они вместе ходили на реку. И полюбили друг друга раз и на всю жизнь. На всю жизнь.

Сушеницкий с любопытством глянул на художника:

— А потом?

— А потом их разнесло, словно ветром. Он учился на авиаконструктора. И случайно столкнулся с ней в троллейбусе. И понял, что по-прежнему любит ее.

— А она?

— А она торговала. Всем, чем можно. И даже собой. И никак не вспоминала его. Он ушел из ее жизни сразу после школы, и она думала, что навсегда. Но неожиданная встреча все вернула на старые круги. Вернула на круги.

— И он стал к ней приходить?

— Конечно. — Полузатухший огонь вдохновения озарил глаза Горицветова одиноким бликом. — Они уже не могли расстаться. Они каждую ночь были вместе. Вплоть до нынешнего утра. Ему нужно было уезжать. И он понял, что не сможет это сделать. И решил остаться здесь навсегда. На-всег-да.

Сушеницкий отодвинул безвкусное пиво, вздохнул и напомнил Горицветову:

— Парня отключили ударом кастета в висок. И после этого он уже не мог думать о любви. — Он забрал со стола фотоаппарат. — Я пойду, Валера. Меня ноги не держат.

— Подожди. — Обида пропитала голос Горицветова: — Ты считаешь, что я все выдумал?

— Кто это может знать до конца?

— Да, никто, — согласился художник. — Но вот та история… с дачей… с рекой… с любовью… она была, только очень-очень давно… давно…

— Я тебе верю.

— Она была. И я часто о ней вспоминаю. Сделал кучу набросков. Только никак не могу ухватить переливы — между зеленым и желтым, там, где сходятся песок, вода и два юных тела. Краски ускользают от меня. Ускользают.

— Тут я тебе ничем не могу помочь.

— Конечно, извини. Извини.

Горицветов приподнял бутылку, чтобы долить себе в рюмку, его длинные пальцы были крепки, как никогда, а Сушеницкий кивнул и вышел, насупившись, — он покинул «Бутербродную» в еще худшем настроении, чем вошел туда.

3

Мир изменялся на глазах. От серого к черному.

Солнце уже завалилось за дома, воздух стал быстро темнеть, и только в окнах, повернутых на запад, был еще заметен бордовый отсвет.

У входа в свой подъезд Сушеницкий увидел Гошу Чеснокова. Тот сидел, сгорбившись и облокотившись о собственные колени. Он глядел прямо перед собой, высматривал черные тени, о чем-то думал и, скорее всего, дожидался Сушеницкого. В уголку его рта дотлевал сигаретный бычок, красный кончик которого был похож на заходящее осеннее солнце.

Сушеницкий опустился рядом на скамейку.

— Я теперь знаю, почему Душицын покончил с собой. — И, расслабившись, навалился на решетчатую спинку.

— Это не новость. Его бросила молодая жена.

— Она его не бросала. — Сушеницкий вздохнул, впуская в себя прохладу. — Душицын попал в жизненный тупик. И не нашел силы из него выбраться.

— Какая теперь разница?

— Разница есть. История, начавшаяся с самоубийства Души-цына, еще не закончилась.

Чесноков заинтересовано повернулся к Сушеницкому, сигарета у него во рту стала совсем маленькая, и ее кончик грозил опалить рыжие усы. Сушеницкий подумал, что они потому и рыжие, что опаленные.

— Слышал, Гоша, что такое «жидкость Душицына»?

Чесноков слышал, но на всякий случай ответил нейтрально:

— Какое-то лекарство.

Сушеницкий кивнул:

— Но при определенной обработке эта «жидкость» становится наркотиком. Душицын тогда еще этого не знал.

— Не знал? — удивился Чесноков.

— Или пустил слух, что не знает, — согласился Сушеницкий. — Старик наверняка все проверил. Он изготовил несколько растворов и давал пробовать своим знакомым. Раствор с наркотическим действием достался его жене. Через два месяца она сделалась наркоманкой. Узнав, в чем он виноват, Душицын закрывается в гараже и запускает мотор своей «Волги».

— Красивая история, — безразлично отозвался Чесноков.

— Ты мне не веришь?

— А что я? — он чуть заметно пожал плечами. — Главное, чтобы читатели поверили.

— К чему ты клонишь? — У Сушеницкого тоже не было сил, чтобы спорить и возмущаться.

— Ни к чему. Будешь еще рассказывать?

— Буду. Тебе не все известно. И ты можешь сделать неправильные выводы.

Чесноков терпеливо промолчал — это подчеркнутое терпение легко угадывалось даже в темноте. Но Сушеницкий знал, что Гоша слушает, и продолжил: