Третий шаг повредил Сушеницкому ногу. От неудачного прыжка стопа подвернулась, его повело, он попытался выровняться и все же упал — на стену, плашмя, успел включить свет, свет его ослепил, он снова полетел на пол, ожидая смерти, но в комнате уже никого не было.

3

Эвкалипт был холоден. Холоден, как холодные пальцы врача. Раздевшись по пояс, Сушеницкий промывал порезы. Прихватив большой кусок ваты, окунал его в остывший, почти обледенелый навар эвкалипта и делал примочки.

Правая рука все еще отказывалась до конца выполнять приказы. Тело болело, словно по нему потоптались слоны. Кровь проступала, голова кружилась, а где-то внутри ворочался мягкий тошнотный комок.

После ухода убийцы Сушеницкий везде позажигал свет. Но это не спасало, в квартире было чересчур пустынно, а потому зябко и страшно. Откуда-то появился сквозняк, он касался голой спины сырыми ладонями и шевелил гардину у окна.

Мысли в голове играли в догонялки, сбивали друг друга с ног и липли одна к одной, как магниты.

«Это был Алкалоид. Это был его почерк… кастетом — справа, а ножом — слева… в сердце… Меня спас случай. А завтра?..

Где меня настигнет Алкалоид завтра?., в какую секунду?.. Надо просить помощи у Гоши… А Гоша скажет, что это был обычный квартирный вор».

Сушеницкий вскрикнул и выругался — след от кастета оказался чересчур болезненным. Пришлось макнуть вату в раствор и смазать багрово-синий отпечаток еще раз, нежно и осторожно.

«Гоша не верит и не поверит. У него семь трупов на этом деле и никакого желания обсуждать мои измышления. Без фактов не захочет меня слушать и Анисов. Он вычеркнет из материала все, что касается Алкалоида. И что тогда останется? Изуродованная рука, разрезанная куртка и треснутое зеркало».

Зло бросив ватку в эвкалипт, Сушеницкий сделал несколько резких шагов по кухне, выключил свет и подошел к окну. Черное небо было закрыто черными тучами. Дул ветер, раскачивая ветки и верхушки деревьев. Город лежал ко всему равнодушный и вряд ли мог что-нибудь подсказать.

«Алкалоид прихватил фургон с «жидкостью». Сбыть такое количество можно либо в больницы, либо тому, кто занимается «пробкой». В больницы Алкалоид не сунется. Он будет выходить на подпольные лаборатории. А подпольные лаборатории работают без табличек и объявлений. Значит, ему нужны контакты».

Ветер продолжал бесчинствовать. Ему мало было улиц, он свистел над крышами и заглядывал в окна. Сушеницкий чувствовал, что от стекол несет, как из раскрытого холодильника.

«Флакончик «жидкости» — это всего треть флакончика «пробки». Дело выгодное, но трудоемкое. Кто имеет возможность им заниматься? Скорее всего, только Бегун, Кораич или Варуха. Кораич… Человек, который с ним встречался в кафе, растворился в НИИФито. И наверняка был прикрыт Липовым. Может быть, это случайность. А может, фургон с желтым кругом стоит сейчас под разгрузкой у Кораича… Вот теперь — стоп!»

Сушеницкому стало по-настоящему холодно. Стараясь не спугнуть догадку, он неторопливо сходил в комнату, нашел в гардеробе пуловер, натянул его на голое тело и, потирая побитую руку, осторожно начал все сначала.

«Алкалоид прихватил фургон с «жидкостью». А вывез только то, что помещалось в детской коляске. Выходит, основной груз он припрятал там, во дворе. Где именно?.. Где?! Времени рыть яму у него не было. Перебросить через заводской забор? Можно, но это безумие, ведь флаконы стеклянные. Что остается? Железная лестница на холм? Бессмысленно. Подъезд жилого дома? Слишком долго. Скамейки у подъезда? Не то…»

Будто кто-то всадил лопату во всю эту историю, копнул и перевернул весь пласт. И то, что было снизу, стало сверху. «Ты измазался о мусорные баки», — сказал ему на прощанье Чесноков. Сушеницкий поднял с кресла свою куртку и уставился на рукав с крупными черными мазками. Точно такие же имелись и на рукаве мужчины, укравшего детскую коляску, — на рукаве Алкалоида. Сушеницкий заметил это там, в подворотне.

«Алкалоид убивает Жостера, основную часть «жидкости» прячет в мусорные баки, а с собой берет образцы. Он ставит их в украденную коляску и спокойно везет со двора. Потом он занимается Джиддой, Пасей и мной. Отсюда следует, что за грузом он не возвращался. И не мог возвратиться — часов до десяти, до одиннадцати жители еще выносят мусор. Алкалоид не станет рисковать, он выждет до середины ночи и в полном безлюдье заберет «жидкость».

Сушеницкий надел куртку, достал из стола диктофон и «мыльницу», в которой еще оставалось шесть кадров после отпуска, рассовал аппаратуру по карманам и вышел в прихожую. Набрал домашний номер Руты. На четвертом гудке трубку подняли.

— Это я.

— Димочка, — к ночи голос у Руты стал мягче и приглушеннее. — Еще в редакции?

— Уже дома, и опять ухожу.

— Ты обещал утром засесть за машинку. — Она напомнила ласково, как напоминают ребенку о несделанном уроке.

— Напечатаешь сама. Я материал наговорю по дороге, а диктофон оставлю у мусорных баков.