— Жостер любил Джидду. Ради нее он пошел на преступление. Но Алкалоид его обманул…

— Кто? — вклинился в рассказ Чесноков.

— Алкалоид.

— Кто он?

— Это человек, который все организовал. Но Джидда мне сказала, что найти его невозможно.

— Ты уверен?

— Может, вам и удастся. Но от меня он уходил прямо из-под носа.

— Ты его видел когда-нибудь?

— Нет.

— Тогда почему ты решил, что всё это какой-то Алкалоид?

Сушеницкий удивленно посмотрел на Чеснокова, но в темнеющем пространстве не различил выражения его лица. И ответил нейтрально, как отвечают на звонки радиослушателей:

— Алкалоид встречается с Альбертом Дедовником на квартире у Паси. Потом Дедовника выбрасывают из окна. Пася это сделать не могла. Вы говорили с Пасей?

— Только один раз. При первом опросе жителей. — Чесноков сделал паузу, взвешивая, говорить сейчас или потом. Но «сейчас» перевесило. — Когда мы вышли на нее второй раз, она была уже мертва.

— Мертва? — Это слово выползло из Сушеницкого шепотом, будто испугавшись своего появления на свет.

— Мертва, — еще раз произнес Чесноков. — Соседи говорили, что последним из ее квартиры выходил ты. Тебя опознали по фотографии.

— А зачем им было давать мою фотографию?

— Ты там крутился с самого утра.

Сушеницкий почувствовал, как у него перехватило дыхание.

— Когда я уходил, она была жива.

— Мне бы тоже этого хотелось.

У Сушеницкого стянуло губы, словно их намазали гнилым лимоном. Ничего уже не хотелось, но он заставил себя говорить:

— Ее сначала оглушили кастетом?

— Угу.

— А потом убили ножом?

Чесноков кивнул, или Сушеницкий подумал, что Чесноков должен кивнуть.

— Это почерк Алкалоида. Это его работа. Так убили Жостера. И того человека в «Детском мире». И Дедовника перед смертью оглушили.

— Алкалоид слишком туманная личность, чтобы говорить о каком-то почерке, — монотонно, как на лекции по специальности, резюмировал Чесноков. — Эти убийства могут быть совершены разными людьми и при этом странным образом совпадать.

— Совпадать? — поразился Сушеницкий. — Ты теперь веришь в совпадения?

— Могут быть совершены и одним человеком, — проворчал, соглашаясь, Чесноков. — Но никто пока не гарантирует, что этого человека зовут Алкалоид.

— Он существует, — с усталым упрямством повторил Сушеницкий.

— В твоем воображении.

— Не морочь голову! — Сушеницкий сорвался на крик. — Не веришь мне, спроси у Джидды!

— Я так и знал, что ты на нее сошлешься.

— А на кого мне еще ссылаться? — возмутился Сушеницкий. — Жостер познакомил Джидду с Алкалоидом. Она с ним ела и пила за одним столом. И танцевала целый вечер.

— Джидда убита. — Он помолчал, давая время переварить услышанное. И лишь потом спросил: — Ты был у нее сегодня?

— Часа два назад.

— Все совпадает, — кивнул Чесноков. — Оставлял ей папиросы с травкой?

— Две штуки. Я забрал их у Паси.

— Отпечатки пальцев на двери Джидды и отпечатки на двери Паси одни и те же.

— А я и не отрицаю, что был и там, и там.

— Одну папиросу Джидда выкурила, — продолжал Чесноков, не слушая своего собеседника. — Потом ей показалось мало. И она вколола себе еще дозу наркотика. Судя по всему, это «пробка».

Чесноков выплюнул окурок, который все-таки обжег ему верхнюю губу.

— Паршивое дело, — сказал он зло: то ли о горячем окурке, то ли об окружающей жизни. — Джидда умерла от большой дозы наркотика. Но на пузырьке с остатками «жидкости» нет ее отпечатков пальцев. Там вообще нет никаких отпечатков. Кто-то в перчатках всадил в нее последний кубик.

Сушеницкий молчал, он понимал, что говорить о чем-либо сейчас глупо: Гоша не поверит ни одному его слову. И даже чистейшая правда будет выглядеть лишь жалкой попыткой оправдания.

— Пока еще ничего не ясно, — продолжал Чесноков. — Но обстоятельства складываются таким образом: ты первым оказываешься у трупа Дедовника и слушаешь, что он говорит перед смертью; ты расспрашиваешь в НИИФито о Паше Тминенко; с Бадьянычем ты отслеживаешь маршрут машины; тебя видят бегущим от фургона, где остаются три трупа; ценные лекарства вместе с тобой исчезают с места убийства; ты последним пребываешь в квартире Паси; Джидда мертва после твоего посещения.

— Ты многое успел, — недовольно буркнул Сушеницкий. — И думаешь, я сделал все это?

— Я пока указал факты.

— И сам не веришь?

— Я не могу понять причины. И кое-где встречается двусмысленность. — Чесноков вздохнул. — Если бы ты не упирался в этого Алкалоида…

— Но он существует.

— Вот я и говорю: если бы. — Чесноков поднялся. — У меня нет прямых доказательств, чтобы арестовать тебя. Но утром ты придешь ко мне. Я буду официально тебя допрашивать. Как свидетеля. И кто знает, чем все закончится. — Чесноков опять вздохнул. — Очень, очень паршивое у тебя положение.