Алкалоид привычно миновал коридор, безразлично взглянул на опустошенный первый этаж, поднялся наверх по старой деревянной лестнице и появился в спальне. На него никто не обратил внимания: Джидда лежала на спине, раскрытые глаза ничего не видели, лицо было разглажено и бледно. У кровати валялся окурок самодельной папиросы, а на столике точно такая же, только целая, еще ждала своей участи.

Алкалоид раскрыл сумку, выложил из нее упаковочку с одноразовым шприцем и небольшой пузырек. Джидда уйдет в иной мир, как уходят в него тысячи других наркоманов, не оставив после себя ни дел, ни памяти.

Вечерняя синева коснулась кончика иглы, игла опустилась в пузырек и втянула в себя коричневую жидкость. Алкалоид холодно взглянул на шприц, поднес его к обнаженной руке Джидды и вколол с легким нажимом.

Джидда вздрогнула, будто увидела плохой сон. Алкалоид подождал, вынул иглу и бросил использованный шприц на столик. Девушка задышала тяжелее, прерывистее, но через минуту успокоилась, дыхание стало ровнее и тише. Алкалоид буднично кивнул — так кивают биологи, наблюдая за умирающими белыми крысами, — оставил комнату, прошел по коридору и толкнул вторую дверь по правую руку.

Здесь разместилась небольшая библиотека: шесть стеллажей по периметру, два кожаных кресла, журнальный столик и бронзовая настольная лампа в виде двух переплетенных змей. Алкалоид удивился, что она до сих пор не продана.

На одном из стеллажей находились фотоальбомы — маленькие и большие, красные, черные и зеленые, они были уложены стопочкой и походили на разноцветный слоеный пирог. Алкалоид безошибочно — потому что смотрел его не раз — вытянул альбом со снимками последних лет, перевернул тяжелые страницы.

…Лицо Джидды, еще не тронутое «пробкой»… Джидда и Душицын смотрят друг на друга… Алкалоид и Душицын у раскрытого гаража… Жостер, Джидда и Алкалоид, смеясь, чокаются большими фужерами… Жостер и Джидда… Жостер и Алкалоид… Алкалоид и Джидда… Джидда… Джидда… Джидда…

Он захлопнул фотоальбом, словно закрыл прошедшие годы, и вернулся с ним в спальню.

Джидда лежала смиренная, ничем не обеспокоенная и притихшая. Алкалоид знал, что это — тишина вечная. Но на всякий случай дотронулся до женщины, убедился, что все кончено, уложил альбом в сумку, осмотрелся и без сожаления покинул остывающее жилище.

Глава шестая

1

Навалилось одиночество. Угловатое и тяжелое.

Сушеницкий появился в редакции, но никого там не застал: только пустые пыльные коридоры, закрытые двери, безмолвие и два малознакомых ему наборщика за светящимися компьютерами. Они работали не разговаривая; услышав его шаги, повернулись и долго, но равнодушно посмотрели на него. Сушеницкий опять почувствовал себя никому не нужным, в ответ попытался окатить безразличием компьютерщиков и направился в комнату редакторов.

Его стол стоял пустой и скучный, без единой бумажки и пылинки, как после дезинфекции. Сушеницкий пододвинул к себе телефон, набрал номер Руты, подождал, послушал гудки, отключился и набрал снова. Рута отозвалась — ее голос приплыл издалека, волнами пробиваясь через хрипы и стоны, и до Сушеницкого донеслось:

— Слушаю.

— Не разбудил?

— Димочка?! — голос Руты зазвенел, словно было утро, а не окончание уставшего дня. — Я еще не спала.

— Тебе удобно говорить?

— Я одна. А как ты?

— Одинок. — Он повернул голову и глянул в окно. Ему показалось, что кто-то ходит по тротуару, шаркая подошвами и вздыхая, но там лишь двигались машины, освещая фарами стекла. — Одинок, разбит и измотан.

— Бедный мой Димочка, — она жалела искренне. — Приезжай, разопьем бутылочку.

— И на это нет сил.

— Пришлось побегать?

— Не то слово. — Он вздохнул, но не от усталости, а от ощущения загнанности.

— Но хоть что-то получилось?

— Пока не знаю. — Сушеницкий задумался на мгновение, минувшие события, словно от вспышки фонаря, обозначились четко и последовательно. — Хотя в целом картина, наверное, ясна.

— На сколько строк?

— На спецвыпуск. В следующем номере можете давать анонс. А я дня через три управлюсь.

— Через три? — ужас в ее интонации оказался неподдельным. — Это невозможно.

— Мне надо отоспаться, — терпеливо объяснил Сушеницкий. — И долечиться. Ты слышишь мой голос?

— Слышу, Димочка, но через три дня Анисов тебя выгонит.

— Ну и пусть. — Ему на самом деле вдруг стало все равно. — Уйду в детское издание. Тут, я слышал, журнал для младших школьников запускают.