Сушеницкий по-прежнему лежал возле баков. Кто-то заботливо подсунул под него что-то мягкое, а сверху укрыл толстой курткой. Он повернул голову. В трех шагах от него, согнув руки в локтях, распростерся на боку Алкалоид, и несколько человек склонились над ним, о чем-то неслышно переговариваясь.

Вокруг были включены фары автомашин, горели переносные фонари, и еще какие-то тонкие яркие лучи пронизывали черное пространство. Люди двигались, и в путаном пересечении света и тьмы их фигуры напоминали расплывающиеся очертания призраков. Одна из теней приблизилась к Сушеницкому и голосом, похожим на голос Чеснокова, спросила:

— Подняться сможешь?

— А я не убит? — Звуки, выходя, драли и скребли горло.

— Не сподобился. — Фигура опустилась рядом на корточки, и Сушеницкий близко увидел лицо Чеснокова: подпухшие веки, посеревшую кожу и две борозды, резко проступившие от носа к губам.

— А он? — Сушеницкий скосил глаза в сторону лежащего Алкалоида.

— Получил пулю в грудь, но еще дышит. Когда он выстрелил в тебя, я выстрелил в него.

— А ты не мог выстрелить первым?

— Он слишком быстро выхватил пистолет.

— Быстро? — искренне удивился Сушеницкий. — Да он целился в меня, наверное, минут пятнадцать.

— Все завершилось за четыре секунды, — скрупулезно уточнил Чесноков. — Он вскинул пистолет, ты прыгнул, он выстрелил, я выстрелил. Ты упал и ударился о мусорные баки. Получил кратковременную потерю сознания.

— Крат-ко-вре-мен-ную, — возмущенно прохрипел Сушеницкий. — Если бы ты поверил мне раньше…

— Я поверил, но не до конца.

— Не до конца? — Сушеницкий будто подавился этими словами и пристально уставился на Чеснокова, пытаясь разделить в знакомом лице ложь и правду.

Чесноков хмыкнул и разъяснил:

— «Жидкость» в баках мы нашли сразу, еще вечером. И решили подождать. Первым пришел ты, потом тот тип.

— Алкалоид.

— Пусть будет Алкалоид, — согласился Чесноков. — Потряси головой.

— И ты не придумал ничего лучшего, как сказать мне про измазанный рукав, — обиделся Сушеницкий.

— Не тошнит? — Чесноков крепкими бессердечными пальцами ощупал череп Сушеницкого. Боль откуда-то снова вынырнула, как на коньках, проскользила по голове и. исчезла где-то за левым ухом. Сушеницкий вскрикнул.

— Сможешь подняться? — еще раз спросил Чесноков.

— Я понимаю, ты давал мне шанс, — продолжал вполголоса рассуждать Сушеницкий, — и если бы я был в этом замешан, я мог бы вообще здесь не появляться, — его шепот все больше становился похожим на бессознательный бред. — Но ты не проигрывал в любом случае. Кто-нибудь за товаром обязательно бы явился.

Чесноков разогнулся, его лицо исчезло в тени, и оттуда он бесстрастно предложил:

— Если хочешь, мы довезем тебя до дома.

— Хочу, — покорно ответил Сушеницкий, прислушиваясь к гулу электростанции в собственной голове.

Эпилог

Сушеницкий стучал на пишущей машинке. Стучал с удовольствием.

Пошли вторые сутки, как он сидел дома, никуда не выходя. За это время раз двадцать трезвонил телефон и шесть раз звонили в дверь. Но Сушеницкий трубку не поднимал и никому не открывал. А зачем? Что он уже мог сделать или сказать?

Голос окончательно сбежал от него, оставив после себя сухую горечь, колющую боль и сдавленный хрип, с готовностью переходящий в кашель. Каждый час Сушеницкий бережно подогревал раствор эвкалипта, полоскал им горло, громко булькая на всю кухню, и тут же возвращался за письменный стол.

Такого материала у него еще не было. Человеческие судьбы сплелись в тугой жгут, этот жгут рассек не одну жизнь и умудрился захлестнуть Сушеницкого. Все фотографии были разложены перед ним на столе. Несколько раз он включал диктофон, вслушиваясь в свой собственный скрипящий голос, в шаги Алкалоида, выстрелы, крики, гул машин и последний вопрос Чеснокова: «Подняться сможешь?»

Очерк разрастался, подробности налезали одна на другую, страницы покрывались блеклыми, чуть расплывающимися буквами, и за стуком машинки Сушеницкий не услышал, как в квартиру вошла Лида Ромашко.

Она открыла дверь своим старым ключом. Робко, словно боясь, что ее выгонят, сделала два шага по прихожей и остановилась на пороге комнаты, глядя, как он работает. Через минуту он почувствовал на затылке ее взгляд, прекратил печатать и обернулся.

— Ты еще болеешь или уже работаешь?

Она хотела пошутить, но у нее не получилось, и проявились циничные интонации врача. Но Сушеницкий не обиделся, он сам не знал, что с ним сейчас происходит, виновато улыбнулся и подошел к ней.

— Когда я уходила, ты отдал мне ключ от квартиры, — не-ромко оправдалась Лида. — И сказал, что если я захочу вернуться, то смогу сама открыть дверь.