Все присутствующие члены экипажа не сомневались: Навигатор прав, а Художник — нет. Барьер Андра непреодолим. и они сейчас увидят то, что не раз видели на других планетах.

Разрушенные небоскребы, радиоактивные пепелища, отравленные реки. Банды, воюющие за остатки относительно чистых ресурсов. Обычная картина конца человеческой цивилизации, так и не преодолевшей барьер Андра.

А ведь когда этот уже полузабытый мыслитель сочинил понятие «последнего барьера», назвав так разрыв между массовым распространением оружия массового поражения и неизбежной первобытной ненавистью в людских душах, никто его придумки не заметил. Мол, очередная эсхатологическая страшилка кабинетного работника. Ну считает некий философ, что сочетание сверхоружия с неизжитой первобытностью обрекает любую технологическую цивилизацию на гибель — что с того? Стандартный способ привлечь к себе внимание, всего-то.

Вскоре о философе и вовсе забыли. Стартовала Эпоха Корректности, повсеместно утверждались ее Правила. Транснациональные компании вовремя поняли, что мировой порядок можно спасти лишь уничтожением абсолютных святынь и атомизацией общества. И тогда богатый Север с примкнувшими к нему постисламскими государствами заменил Третий Интернет на глобальную инфосферу и развязал последнюю мировую информационную войну. Земля превратилась в планету одиночек. Ликвидация святынь лишила экстремистов знамен, под которыми не страшно умирать и не стыдно убивать, а фанатик-одиночка — это уже проблема сержанта полиции, а не геополитики.

Вспомнили о философе, когда пришло время дальних космических полетов и открытия кислородных планет с остатками уничтоженных человеческих цивилизаций на них. Тогда и переименовали «последний барьер» в барьер Андра. Работал он с четкостью гильотины. Прошло триста лет с появления радиовещания? Самоуничтожение. Три века технического прогресса минуло? Пожалуйте на термоядерную казнь. Обычно крах наступал из-за конфликта циничных, богатых и прагматичных государств со странами бедными, несчастными и религиозно-фанатичными; иногда пытались с помощью термояда решать социальные или национальные конфликты, но всегда в основе самоуничтожения лежала первобытная ненависть к иному. Так что сто лет радиомолчания Эпии надежд не оставляли.

— Не верю! — вновь забасил собравшийся с аргументами Художник. — Век тишины — ну и что? А вдруг эпиане преодолели уровень обычной техноцивилизации и стали сверхцивилизацией?

— Ерунда, — Навигатора утомил этот бессмысленный спор, и он не скрывал раздражения, — давно доказано, что сверхцивилизации невозможны в принципе. В метагалактике миллионы кислородных планет. Появись хотя бы на одной сверхцивилизация, она давно распространила бы свое влияние на всю Вселенную. Мы же ее звездолетов что-то не наблюдаем, следовательно, само существование сверхцивилизаций под неким природным запретом. Это очевидно и должно быть ясно даже художнику. А на Эпии будет как везде. Остовы небоскребов, разрушенные города, и нечего предаваться пустым фантазиям!

На этот раз хохот грянул с утроенной силой, причем в смех молодых вплелась густая басовая нота.

Корабль вывалился из облаков и плавно увернулся от летевшего навстречу летучего сада. К небесам тянулись своими фигурными башенками циклопических размеров и фантастической красоты небоскребы.

Такие могли быть созданы только сверхцивилизацией. Звездолет летел над Эпией, и города, один прекраснее другого, проплывали внизу. Самое главное: все они были целехоньки.

Атеизм есть апологетика бессмысленной бесконечности и пустоты.

Атеизм отрицает человека.

Атеизм и аналогичные мировоззрения запрещены.

Реклама атеизма запрещена.

Нарушение этих запретов карается пятилетним сроком отчуждения от инфосферы. Правила ЭКо

Счет их шел на тысячи. Миллионы. Миллиарды.

Они были всюду: на площадях и бульварах, в жилых помещениях и храмах, в подвалах и на крышах небоскребов, и даже в аллеях летучих садов. А когда они сталкивались друг с другом, раздавался звон, похожий на звон колокольчиков.

Сработаны были все прямоугольники из легкого серебристого металла, размеры их сторон лежали в пределе от одного метра до двух, и соотношение сторон всегда равнялось 0,63. Практически — золотое сечение.

Художник сразу назвал их «рамами», и иначе их уже не называли.

Почему такое количество рам устилало планету? Что за «картины» в них красовались сто лет тому назад? Вразумительных ответов на эти вопросы за первую неделю работы экспедиции никто дать не смог, впрочем, как на тысячи других вопросов, да и на самый главный из них: куда подевались эпиане?

Винтообразные небоскребы стояли целые и невредимые. Вдоль океанских берегов простирались прекрасные живописные города с белоснежными лайнерами у причалов. Но на всей планете не было ни одного жителя. Исход состоялся ровно сто лет тому назад и организован был образцово. Создавалось впечатление, что в считанные дни все эпиане погрузились в невиданных размеров звездолеты и навеки сгинули в далях космоса.

По утрам, как и прежде, на бульварах и улицах появлялись десятки тысяч роботов-уборщиков. По вечерам города вспыхивали миллионами разноцветных огней. Только некому было любоваться этой красотой. Планета походила на жену звездолетчика: ждет она, ждет своего милого, а тот все не летит, то ли затерявшись среди звездных туманностей, то ли очаровавшись пленом неведомых миров.