Шилова снова перевела взгляд на Немову и замерла: та приподнялась со стула и в неестественно напряженной позе уставилась на экран. Любе вдруг стало страшно, по коже заструились мурашки. Медленно текли секунды — одна, другая. Внезапно Немова- выпрямилась во весь рост, глухо вскрикнула и рухнула на пол. Вскочила, протирая глаза, медсестра. Шилова бросилась из своего укрытия к распростертому телу, схватила руку, нащупала пульс.

— Что такое? Кто это? — медсестра опустилась рядом на колени.

— Это больная Немова, — тихим голосом ответила Шилова. — Звоните в милицию.

— Но зачем? Я сейчас сбегаю за врачом, он в ординаторской… — Медсестра вскочила на ноги.

— Врач не нужен. Она мертва.

— Любовь Кирилловна, как же так? Что произошло? Что ее могло потрясти? Ведь инфаркт! — Горшков сочувственно смотрел на подавленную случившимся девушку. — Это из ряда вон!

В глазах Шиловой стояли слезы: она с треском провалила первое серьезное задание. Теперь ее могут уволить или будут держать девочкой на побегушках.

— Евгений Алексеич, я не знаю, я все рассказала, правда! Медсестра спала, а больше, кроме нас, ни одной живой души!

— А мертвой? Может, Немовой что-то привиделось за окном? Оно за телевизором и не было задернуто шторой.

— Но ведь второй этаж!

— Ну, это не проблема. Существует лестница. Кстати, внизу как раз обнаружена подходящая. К тому же — поза. Вы сами описали ее как «неестественно напряженную…»

— Об окне я не подумала, к сожалению, — Шилова совсем упала духом.

— Любовь Кирилловна, выше голову. Вы неплохо справились с очень серьезным поручением. Не ваша вина, что обстоятельства сложились непредвиденные…

Шилова ушла, а Горшков стал читать написанное Немовой на больничной койке. Листы с текстом были изъяты из-под ее матраса в присутствии лечащего врача и понятых.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

«Показания Ядвиги Павловны Немовой.

Муж моей сестры сожительствовал одновременно с нами обеими. О нашей с ним связи никто не знал и не подозревал. Забеременели мы тоже одновременно. Я родила на три недели раньше у себя дома без посторонней помощи. Сестра родила в роддоме нежизнеспособную девочку. Я подкупила врача, принимавшего роды, и мы совершили подмену. Дочь моей сестры, то есть племянница, умерла у меня на руках. Я схоронила ее на пустыре недалеко от дома. Моя дочь стала дочерью моей сестры, она назвала ее Евой. Наш общий муж вскоре умер, и никто, кроме врача, не знал мою тайну. Вскоре и врач погибла, попав под машину. Когда случилась беда с Евой и умерла моя сестра, я задушила этого изверга, а потом инсценировала самоповешение. Подмену я совершила ради того, чтобы в будущем Ева не стыдилась матери-горбуньи.

Когда девочка повзрослела, она по-прежнему боялась мужчин и одновременно испытывала к ним отвращение. Но природа требовала своего, и я знала, что рано или поздно Ева преодолеет страх и отвращение. В то время как она познакомилась с первым мужчиной, в нашей лаборатории был получен опытным путем новый лекарственный препарат. Я решила защитить дочь любыми средствами, иначе она могла сойти с ума. Она делилась со мной всем, часто против своей воли. Если я начинала подозревать, что она что-то скрывает от меня, я давала ей психотропное средство, растормаживающее подсознание.

К даче этого садиста я приехала раньше их, узнав адрес от Евы, оставила неподалеку машину и спряталась в доме. Когда он навалился на нее, Ева потеряла сознание. Я говорила уже об отрицательном рефлексе. Он наверняка понял, что она без чувств, но продолжал свое дело. Стон наслаждения стал его предсмертным стоном. Я всадила ему в спину нож, потом вытащила, в мозгу мелькнуло: яблоко греха. И я воткнула нож в яблоко и закинула под кровать. Затем кое-как одела мою девочку, взяла ее на руки и отнесла в машину. Там я увидела на ней золотые украшения, сняла цепочку, два кольца и брошь, завернула все это в свой платок и выбросила по дороге домой. Когда она пришла в себя в своей квартире, я под видом успокаивающих таблеток дала ей гранулу с новым препаратом. Утром зашла к ней, она как ни в чем не бывало собиралась на работу.

— Ну, как прошло свидание? Ты вчера рано вернулась.

— Я заходила к тебе?

— Ну да!

— И что же я говорила?

— Что выпила немного коньяка и неожиданно уснула. Когда проснулась, обнаружила, что твой кавалер тоже спит. Ты оделась и пошла домой, вернее, поехала на автобусе.

Ева помнила то, что происходило до того, как она потеряла сознание, и то, что я внушила ей после. Новый препарат воздействовал на участок мозга с блоком памяти, как бы стирал то, что было с человеком до приема гранулы. То же случилось и со вторым ее ухажером. Я совершила оба убийства, отомстив за мою невинную девочку. И не раскаиваюсь.

Я безумно любила свою дочь, я убила бы любого, кто посмел обидеть ее. И третьего, этого лесника, я хотела убить. Почему вместо него оказалась Ева? Я не могла убить ее. А может, и не убила? Иначе, куда она подевалась, если была мертва? Может, я лишь задела ее? И она осталась жива? Если я все же убила ее, то моя жизнь потеряла смысл и я должна умереть. Я не призналась ей, что она моя дочь. Вдруг она возненавидела бы меня? У такой красавицы — и мать-горбунья. Красота и уродство — две вещи несовместные. Как тетку она меня еще воспринимала, хотя временами я чувствовала, что она с трудом терпит меня, что я порой вызываю у нее отвращение. Мне было больно. Но что моя боль в сравнении с моей любовью и преданностью?