— Она так и не вышла из клиники?

«Откуда он знает, что она находилась в психбольнице?» — Смутные подозрения зароились в мозгу Горшкова.

— Нет.

— Значит, вы так и не узнали, зачем она убила свою племянницу?

— Перед смертью она успела дать показания. — Горшков с удивлением наблюдал, как бледность покрывала лицо стоявшего возле окна мужчины. — «Господи боже мой, не он ли убил ее? Но зачем? О нем в ее предсмертном послании нет ничего порочащего, никакого компромата, как говорится. А он явно напуган. Пожалуй, зря я отправился сюда один. Да еще никому не сказал, куда поехал».

— За что же она убила Еву?

— Она ошиблась.

— То есть?

— Убить она хотела вас.

— Но что я ей сделал?

— В тот момент ничего. Но она защищала свою дочь.

За окном раздался звук падающего предмета.

— Что это? — Горшков кинулся к окну.

— Нет! Нет! Я не пущу вас! — Дудников загородил оконный проем.

Горшков бросился вон из дома, завернул за угол. Дудников опередил его, выпрыгнув из окна. Он, стоя на коленях, держал на руках золотоволосую голову Евы и, покрывая поцелуями лицо, шептал:

— Ева, любимая, очнись! Мы же не знали, что она — твоя мать…

«Показания Евы Абрамовны Яковой.

Я не любила тетку и боялась ее. Я не знала, как и с помощью чего, но она держала меня в своей власти, мешая мне жить так, как я хотела. Она постоянно внушала мне ненависть и отвращение к мужчинам. А мне хотелось любить. Я познакомилась с одним мужчиной, его убили. Второго — тоже. Я не любила их, но меня тянуло испытать близость с мужчиной. Чем больше я думала об этих загадочных убийствах, тем больше склонялась к мысли, что это дело рук Ядвиги. И эти яблоки с ножом… Это было предостережение мне, что она не допустит, чтобы я вкусила яблоко греха. Что она будет убивать всех, кого я выберу в любовники, кого я полюблю.

Когда я познакомилась с Володей, я поняла, что этого мужчину я могу полюбить. Я всячески пыталась скрыть от Ядвиги наше знакомство. Однажды она пришла ко мне и принесла очередную упаковку с успокаивающими таблетками. Но я уже не хотела пить лекарство, я превосходно себя чувствовала, я была счастлива, я полюбила. Тетка все же уговорила меня выпить одну на ночь. Я выпила и вдруг ощутила непреодолимое желание поделиться с ней своим счастьем и все ей рассказала. С того проклятого вечера я потеряла покой и сон. Теперь я боялась не столько за себя, сколько за любимого человека.

Наконец я не вытерпела душевных мук и рассказала Володе все — с самого детства. Мы придумали план. У приятеля Володи была привезенная из Японии надувная кукла. Тело у нее было как настоящее. Я купила на барахолке парик с волосами такого же цвета, как мои, и такой же длины. Когда я погасила свет и легла в постель, то незаметно сползла на пол, а Володя положил на себя куклу. Все произошло так, как мы ожидали. Ядвига бросилась к постели, всадила нож, я вскрикнула под кроватью. Ядвига побежала, Володя — за ней. Я поднялась с пола, оделась, свернула испорченную куклу и, надев туфли Володи, вышла из дома. Он вскоре вернулся за мной, завез меня к своему приятелю, где я и находилась все это время, а сам помчался к станции «Скорой помощи».

Когда мы узнали, что мою тетку не задержали, а отправили в больницу, мы растерялись. Засадить Ядвигу в тюрьму — единственный способ избавиться от нее. Некоторое время я бы еще скрывалась. А когда суд вынес бы ей приговор, мы с Володей поженились бы и навсегда уехали к его родителям в деревню, далеко отсюда. То, что ее поместили в психбольницу, нарушало все наши планы. Я сказала Володе: «Хорошо, если бы она там и осталась. Давай поможем ей сойти с ума». Я понимала, что это жестоко, но и она была слишком жестока ко мне. Он долго не соглашался. Тогда я решила его обмануть, сказав, что просто хочу напугать ее. Володин приятель — он врач-хирург — написал записку, текст придумала я. Надев халат, он прошел в отделение — там у него работает знакомый врач. Ядвиги как раз в палате не было. Он оставил там ключ и записку, договорился с больным о кассете, подсыпал снотворное в графин с водой и даже наполнил стакан. Куклу мы заклеили, и Володя поднялся с ней на второй этаж и прижал ее к окну. Мы с Геной караулили во дворе. Я полностью признаю свою вину.

Подписала собственноручно — Якова».

Пока Горшков читал показания, Ева беззвучно плакала. Слезы обильно текли по ее лицу, и она их не вытирала. Наконец Горшков закончил чтение.

— Неужели вы не догадывались, что Ядвига Павловна — ваша мать? — мягко спросил он.

— Никогда, — она громко зарыдала. — Ни одним словом, ни одним намеком… Если бы я знала! Но и она… Как она могла, зная, что я ее дочь, пичкать меня таблетками, как подопытного кролика? Это бесчеловечно!

— Конечно, можно поставить ей в вину, что она давала вам психотропные средства, но они, кстати, в малых дозах и не в систематическом употреблении совершенно безвредны. Вероятно, ваша мать считала, что все средства хороши для защиты единственной дочери.

— Если бы я знала! — повторила Ева. — Неужели мы не поняли бы друг друга?

— Гражданка Якова, я вынужден взять с вас подписку о невыезде — до суда.

— Вы не задержите меня? — удивленно спросила девушка.

— Не вижу причин для задержания.

— Но я убила свою мать!

— Вашу вину в смерти Немовой определит суд.

«Показания Владимира Елисеевича Дудникова.

Ядвига Павловна Немова умерла по моей вине. Она упала, когда увидела куклу, загримированную под Еву. Это целиком была моя идея. Якова ни в чем не виновата. Прошу судить меня по всей строгости закона.