И то, и другое я более чем счастлив предоставить.

Но прежде чем я успеваю отвести ее куда-нибудь в укромный уголок, в классе воцаряется глубокая тишина, когда в дверь входит Энджела Зума, и ее взгляд сразу же встречается с моим. Из всех участников «Бессмертного Квинтета» я меньше всего общался с ней на протяжении всей своей жизни. Она делает мне знак следовать за ней.

— О-о-о. У кого-то неприятности с папочкой, — бормочет Децимус. — Это не к добру.

Я оборачиваюсь к Мэйвен, чтобы щелкнуть оборотня по глазному яблоку достаточно сильно, чтобы он взвизгнул, прежде чем я спускаюсь по лестнице, чтобы посмотреть, чего хочет Энджела. Приятно видеть, как другие представители наследия расступаются передо мной, стремясь убраться с моего пути. Когда я подхожу к Энджеле, она жестом приглашает меня следовать за ней по коридору.

Полагаю, это означает, что мне предстоит еще одна не очень приятная беседа с ней, точно так же, как я это сделал во время Бала Связанных. Это она задержала меня после того, как обнаружила, что я курю в одной из потайных ниш университета. Она превратила большую часть моего тела в камень, чтобы расспросить меня о необычно перевернутом состоянии кабинета Мелволина, когда они прибыли. Она не упомянула о его смерти, но сказала, что это выглядит как дело моих рук. Я легко солгал, настаивая на том, что ничего об этом не знал, но искренне надеялся, что Мелволин разозлился из-за беспорядка, кто бы его ни устроил.

Когда мы проходим по коридорам, я чувствую легкую дрожь в Лимбе и знаю, что это из-за всех этих огоньков.

Большинство людей мало что понимают в природе маленьких светящихся шариков. Это призраки снов, отголоски подсознания умершего человека, которые остаются в Лимбе еще долго после того, как духи, к которым они когда-то были привязаны, ушли в Запределье. Огоньки также поедают падаль, что довольно удобно, когда у меня есть тело, от которого нужно избавиться без следа.

Но в больших группах они представляют серьезную угрозу для мира смертных.

Весь день и всю ночь я наблюдал, как в стенах Эвербаунда появляется все больше и больше огоньков. С отменой запрета на убийство наследники сократили слабую конкуренцию, а оставшиеся огоньки не могут покинуть замок благодаря мощным чарам, которые «Бессмертный Квинтет» наложил даже в Лимбе.

Это только вопрос времени, когда количество огоньков начнет доставлять проблемы всем присутствующим.

Энджела, как обычно, неразговорчива, когда ведет меня в кабинет директора, и когда двери за нами закрываются, все здесь. Включая Сомнуса, который развалился на диване Мелволина, пока Наталья постукивает ногтями по столу. Икер задумчиво сидит в углу, его раздвоенный язык дергается туда-сюда, как будто он взволнован.

Энджела запирает за нами дверь, и она тут же превращается в нерушимый камень под ее прикосновением.

— А, так это одна из таких встреч, — размышляю я. — Мне повезло.

По крайней мере, Мелволина больше нет рядом, чтобы парализовать меня своей магией. Я ненавижу каждого монстра в этой комнате, но, кроме Сомнуса, Мелволин был, безусловно, худшим.

Как всегда, когда наши пути пересекаются, Наталья морщит нос, как будто она никогда не видела ничего более оскорбительного за свою почти тысячу лет существования.

— Буду краткой, полукровка. Долг зовет, так что ты покинешь Эвербаунд на время, достаточное, чтобы убрать беспорядок.

Под беспорядком она, должно быть, имеет в виду устроенную в Лимбе резню, которая выставляет их в невыгодном свете. Иначе они не стали бы звать меня сюда и требовать, чтобы я оставил свою хранительницу.

Но о том, чтобы оставить Мэйвен, не может быть и речи, поэтому я одариваю вампира холодной улыбкой. — Пусть твой кастрированный слуга позаботится об этом.

Губы Сомнуса презрительно кривятся при моем описании его. Всегда приятно проникнуть ему под кожу. — Не смей так с ней разговаривать, сукин сын.

Я закатываю глаза. — Не притворяйся, что тебе не насрать на чешуйчатую задницу химеры. Я знаю правду.

Правда в том, что Сомнус ненавидит Наталью. Возможно, когда-то он был ей небезразличен, но, узнав о его долгой истории неверности и моем существовании, она закатила истерику и навсегда искалечила ему крылья, прежде чем убить мою мать.

Всю свою жизнь я был свидетелем того, как они делали друг друга несчастными. Это было бы поэтически мило, но по большей части доставляло неудобства.

Ноздри Сомнуса раздуваются. — Следи за своим языком…

— Иначе что? Ты убьешь меня?

Благодаря моему проклятию, он этого не сделает, и он это знает. Моя улыбка становится шире, когда его лицо темнеет от гнева. Но голос Натальи холоден, когда она встает, ее взгляд пронизывает насквозь.

— Иначе я убью твоего хранителя.