На следующий день я пришла в дом Клода согласно назначенному времени. Дверь, ведущая на участок, была приоткрыта, ровно как и входная дверь.

Клод проходил мимо холла с бокалом вина в руках и, увидев меня, на мгновение застыл.

Я удивилась – Клод был одет в обычные штаны и футболку; он был причёсан, побрит и ухожен.

– Привет. Пошли. – Он кивнул в сторону лестницы. – Хочу сказать тебе кое-что.

Я без вопросов последовала через толпу людей на второй этаж, со скепсисом гадая, что же такого хотел поведать Клод, чего нельзя было сказать внизу, несмотря на людей, которые всё равно были заняты только выпивкой и беседой друг с другом.

Клод привёл меня в свою комнату, и я застыла на середине, сложив руки на груди.

– Ну?

– Нора, – только и сказал он.

– Что?

– Послушай…

Но я ничего так и не услышала. Клод, видимо, решив отбросить слова в сторону и действовать напролом, сделал шаг ко мне и, положив ладонь на мою щёку, поцеловал.

Я мгновенно застыла в оцепенении.

Мозг успел сообразить, что происходит, а тело стало непослушным и заторможенным. Клод прижимался к моим губам несколько секунд, и только на десятую я опешила и с выдохом удивления отстранилась, смотря на Клода большими глазами.

– Нора, я не знаю, что сказать. Я знаю лишь то, чего я хочу, а хочу я только одного – дать тебе понять, как сильно я тебя ценю и…

– Какой же ты… – Я скривила лицо в разочаровании и ярости. – Какой же ты всё-таки мудак.

Клод, кажется, перестал дышать.

Я думала, что хуже быть уже не может, но Клод снова удивлял меня своей склонностью быть настоящей эгоистичной сволочью. Столько грёбаных лет, столько лет я была вся для него, всегда была рядом, не смела рушить нашу дружбу, считая её более святой, чем даже самая искренняя любовь. Зачем? За тем, чтобы Клод сделал это сам за одну секунду? Как по щелчку пальцев. Спонтанно. Не подумав. Снова заботясь только о себе и своих желаниях.

В голове творился настоящий хаос, а онемевшие губы слабо зашевелились только для того, чтобы сдержанно произнести:

– Я ненавижу тебя.

– Я понимаю.

– Ты мудак, – повторила я. – Но ещё больший мудак ты потому, что вскружил голову малолетней девчонке и теперь смеешь уединяться со мной, чтобы удовлетворить свои сиюминутные «хотелки».

– Я долго думал о тебе. О нас. И…

– Я даже не хочу слушать. – Я не заметила, как мой голос надломился. – Я слушала тебя слишком долго. Катись к чёрту, Клод. Больше не ищи со мной встречи, потому что всякий раз, когда ты будешь пытаться, то всегда будешь слышать только одно – катись к чёрту.

Я позволила себе заплакать только в такси. Несколькими часами ранее я убеждала себя, что после всего хуже быть ничего не может. Ошиблась.

Я не думала о нашем с ним сексе, вроде как случившемся во время общего наркотического запоя, потому что не знала наверняка, был ли этот секс настоящим или фантазией замутнённого сознания. Но теперь я была трезва во всех смыслах, и случившийся поцелуй выбил почву из-под ног. Это уничтожило меня.

Дома я закинулась антидепрессантом и завалилась в кровать.

Сон пришёл моментально. Жаль только, что не окончательное забвение.

Уже неделю я жила у мамы.

Решение пришло ко мне путём долгих размышлений и по их итогу я подумала, что мне всё же нужна поддержка, нужно родительское крыло, под которым я, уязвлённая ветрами жизни, смогла бы спрятаться и согреться. Мама увидела меня на пороге дома с двумя тяжёлыми сумками и едва не расплакалась. В последнее время она очень много плакала – и всё потому, что когда-то её дочь – если говорить о причинно-следственных связях – угораздило влюбиться не в того человека.

Мама потащила меня на кухню и стала расспрашивать, почему я вдруг решила перекантоваться у неё и не случилось ли что-то, о чём она не знает. О последней встрече с Клодом она точно не знала – не хотелось признаваться ей в нарушении некогда данного мной обещания. Словом, я, в свою очередь, тоже берегла её нервы, как и она старалась беречь мои.

Ориентировочно я провела у неё две недели. Программа реабилитации от любящих мам заслуживает особой премии, потому как мамы отдают всю себя, чтобы чадо чувствовало себя в безопасности, будучи окружённым заботой: это и вкуснейшие завтраки по утрам, это и долгие разговоры на отвлечённые темы, это и совместные прогулки в парк по вечерам. Я правда чувствовала себя защищённой. Но лишь одно до сих пор не давало мне покоя – мои вещи. Даже не так – мои лучшие и самые необходимые вещи, которые я так и не забрала у Клода. Гордость гордостью, но ноутбук, одежда и принадлежности для рисования составляли важную часть моей жизни. У меня не было денег купить новые, поскольку после выписки из реабилитации я ещё не приступала к портретам на заказ. Творчество хоть и встало, но это не означало, что вдохновение не придёт потом, спустя какое-то время. Я старалась мыслить оптимистично.

Конечно, перед визитом я морально настраивала себя три дня. В прошлые разы моральная подготовка не помогала, но на сей раз я программировала себя с чёткостью и дотошностью: что я скажу, какое движение сделаю, как буду двигаться, как буду смотреть. Я учла все факторы, и отступиться от своего внутреннего настроя меня мог заставить только неожиданный армагеддон.

В субботу я стояла перед участком Клода, точно зная, что он где-то внутри, потому что съёмок как таковых у него больше не было. Я ввела код на домофоне, чтобы открыть дверь на участок, и через минуту уже шла по вымощенному камню, ведущему к дому, откуда, к моему удивлению, доносилась громкая музыка.