Из реабилитации я выходила налегке: только вернувшийся ко мне из описи клатч бил меня по бедру при каждом шаге. Я даже не обернулась, чтобы посмотреть на здание ещё раз, – я дала себе обещание, что вся моя прошлая жизнь осталась позади вместе с кроватью, на которой я часами не могла заснуть, пялясь в потолок, вместе с витаминными капельницами и встречами с мозгоправом (как бы положительно я не относилась к Фионе). Единственное, что осталось, – это таблетки, которые я была вынуждена пить какое-то время после выписки. Но это так – мелочи.

Врачи советовали мне перекантоваться у кого-нибудь, кто смог бы первое время заботиться обо мне после двухмесячной терапии. Если ты выписался из больницы, это не значит, что ты вмиг обратишься самым здоровым человеком на земле. Я знала это. Но всё равно предпочла вернуться на свою квартиру, нежели сесть на шею матери, как бы она не зазывала меня к себе из естественного для неё чувства беспокойства. Я заехала к ней, но лишь на пару часов для того, чтобы дать понять, что вот она я – здесь, что со мной всё в относительном порядке.

Увидев меня, стоящую на пороге, мама расплакалась. Мне было стыдно перед ней за её слезы, и в какой-то момент я ощутила себя просто отвратительной дочерью, поэтому, чтобы хоть как-то выразить сожаление, сжала её в объятиях так крепко, как никогда не сжимала.

– Мам, всё хорошо, я вернулась.

А действительно ли это так? Часть меня всё же осталась на больничной кровати, и это была часть, которая оторвалась от меня с мясом, часть, которая была светлой, беззаботной, радующейся каждому новому дню. Всё кануло в лету. Абсолютно всё. Да, я начну новую жизнь, но вместе с этим приходилось признавать, что это будет жизнь, лишённая львиной доли былой отрады. Первое время так уж точно.

Мама торопливо повела меня на кухню, чтобы налить нам обеим успокаивающего ромашкового чая, который она приготовила незадолго до моего прихода, словно знала, что я нагряну.

Первые несколько минут она смотрела на меня глазами человека глубоко переживающего и сожалеющего. Что ж, пора было привыкнуть к мысли, что ближайший месяц так на меня будут смотреть все, кто знал, куда я запропастилась на несколько недель.

– Произошло что-нибудь интересное, пока меня не было? – постаралась улыбнуться я, желая насильно прогнать всё ещё колышущуюся во мне зыбкую апатию.

Мама всплеснула руками.

– Что может показаться интересным, когда твоя дочь лежит в реабилитации?

– Мало ли.

– Нет, ничего не было. Разве что… – Мама пожевала губу. – Не хочу говорить тебе об этом, ты ведь только отошла.

– Если ты про него, то я знаю.

Мама сжала мою руку своей.

– Пообещай мне, что ты вычеркнешь этого человека из своей жизни. Пообещай, иначе моё сердце больше не выдержит.

– Мам, я обещаю, – твёрдо произнесла я, в глубине души не зная, лукавлю я или нет, потому как вычеркнуть сразу вряд ли получится – в его доме осталось множество дорогих мне вещей, и мне как минимум придётся позвонить ему.

Помнится, я делила этапы фанатского феномена на три составляющие: «писать кипятком», «докопаться до сути» и «сублимация». Ещё года два назад я и подумать не могла, что название следующего этапа будет «сомнение», а дальше – «разочарование» и «ненависть». Я правда ненавидела Клода после всего, что со мной чуть не стало, но, к сожалению, никто не говорил, что вместе с ненавистью рядом шагает любовь, проросшая корнями во мне слишком глубоко. Меня разрывали противоречивые чувства.

После визита к матери я поехала в свою мастерскую. Рука не стремилась творить, голову не посещали грандиозные идеи. Запылённые картины лежали на столе, дожидаясь моего возвращения. Я должна была быть рада тому, что я наконец вернулась в свою родную обитель и что снова смогу прикоснуться к своим творениям, однако на деле я ощутила только едва всколыхнувшийся порыв вдохновения, фантомом исчезнувший через несколько секунд.

Я слышала, что у многих было точно так же и потом они медленно, но верно всё же возвращались к любимым занятиям. Это вселяло надежду.

С предыдущей работой в ресторане было покончено, меня давно «заочно» уволили, потому что я банально не выходила на связь. Ситуация была весьма огорчительной, но чего я хотела? Чтобы жизнь волшебным образом вернулась в прежнюю колею? Так не бывает.

Три дня я пыталась привести тело и мысли в порядок: исключала вредную пищу, избегала плохих новостей в Интернете, фильтруя их по принципу «потенциальный триггер» и «не триггер». Словом, моё желание начать новую жизнь оказалось весьма сильным. Иногда я созванивалась с мамой, иногда находилась в полном одиночестве. Разговаривать с кем бы то ни было особо не хотелось, но иногда вежливость брала верх, как в случае со звонком Генри, который некрасиво было бы не принять.

– Привет, Генри, – поздоровалась я.

– Нора, как ты? Уже дома?

– Уже несколько дней как.

– Слушай, я понимаю, что сейчас, возможно, не время… Но Клод хочет встретиться.

Одно это имя отозвалось во мне протестом.

Я вздохнула.

– Зачем? – Перед глазами возникла мама, взявшая с меня обещание вычеркнуть Клода из моей жизни. Я не желала предавать её надежды и веру в моё благоразумие.

– Он хочет извиниться.

– Пусть вышлет извинения по почте.