С другой стороны, где-то очень-очень глубоко, я боялась нечто большего, чем обыкновенное товарищество. Конечно, я хотела с ним отношений, но кто сказал, что отношения – это всегда хорошо? Обычно пятьдесят процентов отношений заканчиваются на минорной ноте, в то время как привилегия дружбы заключалась в страховке самой себя от разбитого сердца, депрессий и прочих вытекающих.

По поводу письма я планировала поговорить с Клодом днём. Смятый скан я сложила в аккуратный квадратик, разгладив бумагу. Подойдя к брошенной на пуфике куртке Клода, я залезла в его карман, чтобы положить письмо, и замерла, ощутив под пальцами что-то твёрдое и продолговатое. Узкий карман «засопротивлялся» и мне пришлось неудобно вывернуть кисть, чтобы достать из него содержимое.

Я увидела три шприца и одну ампулу непонятного происхождения.

– Что за…

– Ты лазишь по моим карманам?

Я вздрогнула.

Я не собиралась оправдываться, поскольку у меня была более важная миссия. Пришлось разжать стиснутую в негодовании ладонь и продемонстрировать шприцы Клоду.

– Как это понимать?

Он в непривычный ему манере закатил глаза и раздражённо выдохнул.

– Ты не должна была этого видеть.

– И как давно?..

Казалось, сердце в моей груди перестало биться на пару мгновений в ожидании честного ответа.

– Недавно. Не о чем беспокоиться. Слушай, – Клод вдруг вернул прежнего себя и медленно, даже с некой с грацией подошёл ко мне, приблизившись на расстоянии вытянутой руки, – было ошибкой рассказывать всё тебе. Я в порядке и я не сторчусь, как ты наверняка думаешь. Всё под полным контролем. Я не хотел заставлять тебя беспокоиться.

Хорошо заготовленные фразы, лёгкая утешающая полуулыбка… Как же всё это фальшиво звучало.

– Героин или что у тебя там – это ты считаешь под контролем? – Я распалялась с каждой секундой этого чёртового драматического спектакля. – Ты только подумай, что ты творишь!.. И только посмей сказать, что ты сорвался из-за ситуации с Алеком, потому что знаешь, что самое страшное? Алкоголики и наркоманы превращают любое событие в повод.

– Ты хочешь сказать, что я воспользовался ситуацией, чтобы сделать из неё повод принять дозу? Такой вывод низок для тебя, Нора.

– Не пытайся мной манипулировать. – Я ловко распознала применённый ко мне психологический приём. – Господи, в кого ты превращаешься? Ты готов на любые ухищрения, слова и действия, чтобы заставить меня поверить в то, что ты держишь ситуацию под контролем и чтобы потом при этом продолжать закидываться дурью. Я не узнаю тебя.

– Нора, просто уйди. – Усталым движением Клод потёр своё лицо. – Уйди. Нам обоим будет от этого легче.

– Знаешь, а ты прав, – запальчиво согласилась я и подошла к Клоду вплотную, чтобы грубым движением всунуть ему в руку находку и почти до боли, злостно сжать его ладонь. – Я не собираюсь участвовать в этом самоубийстве. Я просто устала, Клод, у меня опускаются руки.

Клод так и остался стоять, пока я надевала на себя оставленную в коридоре сумочку. Во мне бурлили злость, ярость и болезненное непонимание. Закрывая дверь, я на секунду обернулась через плечо.

– Все мои вещи пришлёшь на адрес моей мастерской.

Я закрыла дверь громко, чтобы он слышал и видел. Чтобы выплеснуть всю свою горечь и обиду. Чтобы, наконец, просто дать волю эмоциям. Мне хотелось крушить и ломать всё вокруг, но единственное, что я могла – сжимать кулаки и стискивать зубы.

Иногда друзья должны уходить в самый ответственный момент. Теперь я знала это наверняка.

У меня никогда не было депрессии. Я никогда не знала глубокой отчуждённости, не знала, каково это – плакать в подушку, не понимая, почему ты плачешь, не знала ощущения бесконечной бездонной пропасти между мной и реальностью. Я не испытывала ничего из этого, а просто слышала от других, и кое-какие знания черпала из книг и художественных фильмов. Мне рассказывали самые разные истории: о том, как люди не доживают до той мысли, что нужно обратиться за помощью, потому что единственная мысль в их голове – умереть; о том, как некоторые, наоборот, обращаются к специалистам; о том, в каких условиях люди пребывают в психоневрологических диспансерах; о том, как они еле-еле, но всё же выкарабкиваются. Или нет. Словом, я всегда была уверена, что подобная напасть – депрессия – обойдёт меня стороной, но, как говорят – не зарекайся.

Уже неделю я жила у себя дома. Иногда ходила с визитом через квартал до маминой квартиры. Ей я, разумеется, не рассказывала ничего из того, что происходило с Клодом, потому что творящееся с ним грехопадение касалось меня даже не косвенно, – а напрямую, так как именно я была той подушкой безопасности, в которую он врезался. Надо сказать, смягчать удары собой бывает очень больно.

Мама знала, что я крепко дружу с Клодом, и относилась к нему нейтрально в силу консервативных убеждений касательно его манеры одеваться и манеры иногда строить из себя настоящую диву, что, по её словам, противоестественно.

– Если всё это ради эпатажа, то это норма голливудских реалий. А если он искренне считает, что одеваться так – это нормально, то вопрос уже совсем другой, – говорила она, стараясь не задеть меня.

Я уже давно не пыталась с ней спорить.

У себя дома, в оставшиеся дни отпуска, я провела много часов над размышлениями, будучи очень углублённой в себя на тот момент. Именно тогда и появилась привычка «зависать», смотреть в одну точку. Сначала я не придавала этому значения. Я всё думала-думала-думала о Клоде и о нашей с ним ссоре. Поступила ли я правильно, оставив его одного лицом к лицу со своей зависимостью? Иногда голову посещала мысль, что только опустившись на самое дно, ты сможешь выбраться, выкарабкаться. Суть таилась в одной простой знаменитой фразе – «даже после самой тёмной ночи всегда наступает рассвет». Я отчаянно надеялась, что для Клода рассвет всё же наступит. Мне страшно было думать о том, чем он сейчас занимается, но и возвращаться к нему я не собиралась, поскольку была глубоко задета его враньём мне и самому себе. Одного я не поняла – действительно ли он считал, что у него всё под контролем? Если да, то он очень сильно ошибался. Если нет – то это очередное крайне бездарное ухищрение, несмотря на всё его природное актёрское дарование.