Я пошла в его комнату, чтобы убедиться, что с ним всё в порядке, и обнаружила кое-что загадочное – отсутствие Клода в кровати. Его не было на втором этаже, его не было на первом, как не было и на заднем дворе. Его просто не оказалось дома в чёртовых три часа ночи. Его машины, собственно, тоже.

Клод не отвечал на звонки. Сначала я пыталась себя успокоить: «не переживай, Нора, всё хорошо, ему просто нужен свежий воздух, вот и всё», но вечно во всём сомневающееся сердце подсказывало, что грядёт нечто плохое, непоправимое.

Я ждала Клода до утра. Любой шорох, который мне фантомно слышался, я причисляла к тому, что вот он – открывает дверь дома и торопливо раздевается, чтобы быстрее лечь спать, но всё это оставалось только моей фантазией, которая вкупе с напрягшимися нервами била по всему моему существу, словно молотком по наковальне.

И вот, наконец, шевеление ключа в личинке.

Я подскочила с места, готовясь сказать пару ласковых на тему спонтанного ухода из дома посреди ночи. В коридоре Клод стоял, опершись на стену на полусогнутых в коленях ногах, и смотрел в одну точку на противоположной стене. Состояние нестояния. Ясно.

– Ты мог предупредить, что уходишь, – осторожно, прощупывая почву, мягко выговорила я.

Клод, шатаясь, отлип от стенки. Медленными, как у ленивца, движениями, снял с себя куртку и залез во внутренний карман, достав оттуда нечто скомканное. Он прошёл мимо меня, с осторожностью «впечатав» в мою грудь этот помятый лист. Как выяснилось, это оказался скан.

Его я отложила на потом, мысленно вернувшись к виду Клода и его нетвёрдой походке. Я молилась тому, чтобы он был просто в стельку пьян и не более.

– Выбирай, когда мы поговорим: сейчас или днём, когда ты проспишься? – закинула я удочку на серьёзный разговор.

Клод принялся подниматься по лестнице и произнёс одно-единственное слово.

– Прочти.

И тут я поняла, что не хочу читать. Всё моё естество запротестовало, но пальцы уже разгладили скомканную бумагу, а глаза принялись неторопливо вчитываться в корявые строчки.

Мой дорогой Клод, я не знаю, прочтёшь ли ты это письмо, но я просто хотел сказать – меня больше нет.

Каков этот мир без меня? Я догадываюсь – обычный. Небо не рухнет на землю, не случится армагеддон, не настанет Судный день, не шелохнётся на дереве ни один листочек. И будет всё так, как будто я не ходил по этой земле.

В прошлый раз, в баре, я хотел столько всего сказать тебе!.. Но, боюсь, из-за волнения и моего трепета перед тобой говорил что-то совсем не то, из-за чего ты теперь, наверное, считаешь меня умалишённым. Но я могу сказать тебе всё сейчас.

Мы с тобой находимся по разные стороны берегов. Я всегда понимал это, но часть меня всегда верила, что моя и твоя история будут сплетены между собой. Я никогда не согласился бы на дружбу с тобой, потому что дружба слишком жестока. Но когда я уйду, я надеюсь, что ты будешь хотя бы изредка вспоминать обо мне, и знай – я не злюсь на то, что ты меня отверг, но и оставаться в этом мире, будучи отвергнутым своим смыслом жизни, я не мог. Пускай меня назовут помешанным, сумасшедшим… Разве есть что-то зазорное в том, чтобы боготворить кого-то, кто помогает тебе дышать каждый чёртов день твоей безотрадной жизни?

Общество, в котором я вынужден был жить каждый день, никогда не понимало и не принимало меня. Но ты… ты всегда помогал мне. Помогал и не знал этого. Это всё, что у меня было, и это всё, чего я лишился, встретившись с тобой вживую, Клод. Парадокс, правда? Я злюсь только на себя, завысившего свои ожидания. И наконец я должен за них расплатиться.

Однажды мы встретимся в Раю и тогда всё будет иначе. Знай, что выводя это письмо на листе бумаги, я в кои-то веки счастлив, поэтому ни в чём себя не вини.

Твой Алек

Рука с письмом опустилась вниз.

Что я могла сказать? Я могла только чувствовать. А чувствовала я полное всеобъемлющее опустошение. Оно было вызвано осознанием того факта, что на свете действительно существуют такие несчастные люди, зациклившиеся на ком-то потому, что остальное общество не было к ним благосклонно: ни семья, ни друзья, если, конечно, у таких, как Алек, имеются друзья.

Я почувствовала себя эгоистичной, так как в следующую секунду задумалась не над тем, что молодой парень ушёл из жизни слишком рано, а над тем, что – цитата – «я никогда не согласился бы на дружбу с тобой, потому что дружба слишком жестока». Так почему согласилась я? Что правило мной тогда, несколько лет назад? Скорее всего – юношеская восторженность. Она правила и Алеком тоже, но Алек оказался слишком влюблён и категоричен, чтобы принять всего-навсего обыкновенную дружбу, а я, в свою очередь, по дурости была согласна на что угодно. Означало ли это, что восхищение Алека было более трезвым, чем когда-то у меня? Я знала, глупо нас сравнивать, но в тот момент я не контролировала свои мысли.