Клод не замечал этого, будучи уверенным, что я, как лучшая подруга, просто проявляю заботу. А мне было как-то всё равно – если он так думает, пускай и дальше мыслит в том же направлении, лишь бы у него всё было хорошо. К тому же я сомневалась, что моё признание вообще будет когда-либо уместно.

Съёмки плавно подходили к концу. Материала было отснято чуть ли не на целых два полных метра, но его часть, конечно же, будет отсеяна за ненадобностью, причём будут отсеяны как всегда самые важные сцены – боль всех фанатов, как обычно ищущих междустрочные смыслы и находящие их только в удалённых моментах. Все удалённые сцены понравятся поклонникам настолько, что они провозгласят их каноном – ничего удивительного. Я сама раньше часто негодовала по поводу того, что, мол, создатели кинокартин всех «обкрадывают», как сейчас это зовётся в простонародье, но, благодаря Клоду, познав этот мир изнутри, поняла, что, может, оно и к лучшему. Хотя самое вкусное помещают в категорию удалённых сцен ещё для того, чтобы вызвать побольше ажиотажа – эдакий трюк фансервиса: вроде этой сцены и нет, а вроде она и есть, вроде герой признался героине в своих чувствах, а вроде и нет, вроде персонаж умер, а вроде жалкие две минуты намекают на то, что он выжил.

Многие актёры и актрисы, как правило, молчат в тряпочку и делают отведённую им работу, а находятся некоторые, кто открыто бастует против того или иного сюжетного поворота. С такими актёрами студии по обыкновению прощаются – смотря как сильно ты бастуешь. Клоду всегда попадались адекватные режиссёры и сценаристы – если ему что-то не нравилось, ему не возбранялось говорить об этом с вышестоящими и пытаться внести свои коррективы, наоборот, свежий взгляд только поощрялся.

Мы как раз сидели с Клодом в трейлере после его бурного обсуждения с главным режиссёром по поводу некоторых «невхарактерных» реплик. Клод лениво подбрасывал ключи от дома, почти засыпая, а я привалилась к его плечу, уставившись в телевизор. Шли новости.

– …сообщается о самоубийстве девятнадцатилетнего жителя Нью-Йорка Алека Дениэлса. Около часа он стоял на краю крыши многоэтажки на окраине Куинса, о чём свидетельствуют отснятые очевидцами кадры, которые вы сейчас можете видеть.

Сначала я ничего не поняла. Крупным планом, насколько это было возможно, на экране показали стоящего на краю крыши щупленького паренька, дрожащего на ветру, точно осинка, и в нерешительности сжимающего кулаки.

– Специалисты пытались вразумить Дениэлса с помощью нескольких мегафонов, но, увы – ровно в час пятнадцать минут…

Мои глаза в шоке округлились, и я стала активно трясти Клода за плечо.

– А, что? – не понял он.

– Смотри. – Я силой повернула его голову за подбородок и сделала телевизор погромче.

– …в кармане куртки Алека Дениэлса было найдено прощальное письмо, адресованное никому иному как актёру Клоду Гарднеру. В письме он упомянул о том, что не может жить дальше, зная, что его отверг последний человек, в которого он всегда верил. Наш телеканал выражает соболезнование семье Алека. Ну а пока мы возвращаемся к недавней речи президента касательно…

Взгляд Клода всё более и более прояснялся. Он сел на край кровати и уронил голову на руки, вцепляясь пальцами в волосы. Я осторожно села рядом и привычно положила руку на его плечо, когда он стал раскачиваться вперёд-назад.

– Клод… – Я предприняла попытку утешения, хотя чувствовала, что утешать нужно и меня саму в том числе. – Мне жаль. Ты ни в чём не виноват. Никто не знал.

С каждой секундой плечо под моей рукой напрягалось всё сильнее, а молчание… Молчание было сейчас самым страшным для меня.

– Говори со мной. Пожалуйста.

Клод молчал. Так же молча он поднял голову, так же молча встал и так же молча взял сигарету из лежащей на тумбочке пачки. Никакого армагеддона от Клода Гарднера пока не ожидалось. Может, просто потому, что он всё ещё не осознал в полной мере. Как и я.

– Пойми, если бы не ты, так что-то другое подтолкнуло бы его на этот шаг. Так бывает с больными людьми.

– Он не был больным, – наконец просипел Клод. – Он был непонятым. Если бы я был с ним более мягок…

– Куда ещё мягче? – с толикой смятения спросила я. – Послушай, мне жаль, невероятно жаль этого парня, но чужая душа – потёмки, и ты не мог предугадать, что он замыслил. Не смей винить себя. Повторюсь: ты ни в чём не виноват.

Но я знала, что он винил себя.

Клод потёр уставшие глаза.

– Давай спать, Нора, – сказал он тихо. – Хотя вряд ли я засну.

И он оказался прав. Мы лежали друг к другу спинами, но отчётливо чувствовали, как наши молчаливые мысли пронзали волнами напряжения всю атмосферу вокруг. Я не представляла, каково сейчас Клоду. Знать, что ты послужил триггером и последней каплей к чьему-нибудь самоубийству… Это не то что горько – это невыносимо. Таких тонких, эмпатичных людей, как Клод, вина пожирает нещадно и молниеносно, и они начинают с мазохизмом перебирать в голове варианты другого развития событий, если бы они сделали «то-то» и сказали «так-то».

– Он хотел зачитать мне свою поэму.

Клод сказал это, стоя возле двери с сигаретой после ночной бессонницы. Мне всё же удалось поспать, и теперь я взирала на него сонным, немного хмурым взглядом. Судя по всему, наступила следующая стадия – осознание и сожаление из-за того, что Клод не узнал Алека поближе, ведь Алек так этого хотел.

Я ни в коем случае не была бессердечной и все частные и мировые трагедии переживала очень сильно, однако, прежде всего, первым подавала голос во мне моя рассудительность, и именно она всегда стремилась расставлять всё по полочкам. Получалось следующее: никто не заставлял влюбляться Алека до беспамятства и никто не вёл его за руку к краю многоэтажного дома. Да, это звучит жёстко и немного цинично и да – такова жизнь. Пытаться донести всё это до Клода казалось бесполезным делом, сопереживание – его суть как актёра, так и самого человека, поэтому нужно было дать ему время «переболеть», перестрадать.