— Исполненная тобой песня очень красивая. Но есть в ней что-то чуждое. Как будто она не наша. Из другого мира.

— Думаешь, где-то еще есть Натальи? — попытался увернуться я от ответа.

— Эту песню я точно никогда раньше не слышала, а она должна быть популярной, — продолжила она настаивать. — Откуда она?

Вопрос был очень и очень неудобный. Потому что такую информацию лучше не сообщать даже самым близким людям.

— Откуда, откуда, — неожиданно встрял Валерон, тоже это сообразивший. — Я лично Петю учил. Чуть-чуть переделали, чтобы тебе понравилось, — вот и получилась новая неизвестная. Но больше Пете ее исполнять посторонним не надо, а то выйдут на меня, заставят всю жизнь на них горбатиться, песни писать. Так что, Петь, коли уже засветился со своим певческим талантом, разучи пару популярных романсов и на публику исполняй только их, а мои варианты используй только для внутрисемейного потребления.

— Варианты? — уцепилась за оговорку Валерона Наташа. — То есть песня не одна?

Намек был более чем понятен, песен в голове внезапно всплыло великое множество, я выбрал самую нейтральную, передал вожжи супруге, чтобы уж совсем лошади без направляющей руки не остались, и стал петь, отбивая ритм обеими руками:

Как десять мальчишек она озорна,

Девчонка — глаза нараспашку,

И слышит всегда от мальчишек она:

«Хороший ты парень, Наташка!»

Песня мне казалась жизнеутверждающей, но на припеве, где говорилось: «Зачем ты, Наташка, девчонкой на свет родилась?», моя супруга неожиданно расплакалась, а когда я от неожиданности замолчал, сказала:

— Папа так же постоянно говорил мне. Машке не говорил, а мне постоянно: «Зачем ты родилась девчонкой?» И с такой ненавистью, как будто это от меня зависело или от мамы. Как будто мы могли что-то изменить.

В каждой семье есть собственные тараканы, но чем больше открывалась Наташа, тем тараканы Куликовых казались толще и неприглядней. Назначил наследницей старшую, так незачем гнобить младшую. А то ведь реально пытались из нее вырастить прислужницу сестры.

— Для меня замечательно, что ты родилась девчонкой, — ответил я. — Родилась бы парнем, мы бы точно рядом не сидели, и очень может быть, что оказались бы во врагах, потому что твой отец попытался бы меня подмять как механика.

— Это да, он властный.

Она опять всхлипнула, и я решительно сменил репертуар на более подходящую песню от группы «Руки Вверх», которая начиналась с «Наташа, Наташа, ты мое сердце и душа» и ритм под которую прекрасно отбивался на деревянном поручне. Моя Наташа прекратила вспоминать придурочного отца и начала улыбаться.

Песен, где фигурировало имя Наташа, неожиданно вспомнилось очень много, но мои голосовые связки не были предназначены для длинного концерта на холодном воздухе, поэтому я завершил короткий концерт державинским «Давайте выпьем, Наташа, сухого вина» и неожиданно получил в ответ лукавое:

— Выпьем. А когда?

— Но-но, — возмутился Валерон. — Какое выпьем? У вас транспорт неприсмотренным останется сейчас, а княжество не освобождено вообще. Никаких выпьем, пока в особняк Вороновых не вселитесь. Лично прослежу.

— Да у нас и вина с собой нет… — грустно сказал я.

— Кроме вина может быть много другого интересного. У нас сухой закон, пока вы меня везете. Останетесь вдвоем — хоть ванну принимайте из шампанского, а пока ни-ни.

— Останешься здесь вдвоем, — проворчал я. — Никакой личной жизни.

— Какая личная жизнь с неисполненным божественным поручением? — возмутился Валерон. — У тебя жизнь на волоске висит. Если тебе на себя плевать, подумай обо мне. У меня опять выйдет короткая работа и встанет вопрос о моей профпригодности. Вот о чем надо переживать, а не об отсутствии сухого вина. Тем более, между нами, сухое вино — та еще кислая дрянь.

— Не скажи, красное в жару под шашлычок — прекрасно идет.

— Попробуем в жару под шашлычок, — согласился Валерон. — Я и на один шашлычок согласен. Главное, чтобы побольше.

Пока болтали, окончательно стемнело, но мы какое-то время еще ехали, подсвечивая себе магией, потом я предложил все-таки остановиться на ночь, чтобы нормально выспаться не на ходу — в коляске спать пришлось бы сидя и по очереди.

Встали мы еще затемно и на максимальной скорости рванули дальше. К песням не возвращались по самой банальной причине — я охрип. Возможно, перетрудил связки или нахватался холодного воздуха. Больным я себя не чувствовал, но говорил с трудом, Наташа тоже помалкивала, поэтому отдувался за всех Валерон.

— Форменное свинство. Мы с таким трудом собираем реликвии, а какая-то скотина их разрушает. Так мы никогда не выполним договор. Нужно найти того, кто этим занимается, — и плюнуть. Беру это на себя, тебе остается только вычислить сволочь.

Он приосанился, чувствуя себя необычайно значимой персоной.

— А если этим занимается бог? — прохрипел я. — Тоже в него плевать будешь?

Валерон сразу сдулся и продолжил не так уверенно:

— Сами они не занимаются, делегируют другим. Вон, как Верховцева рассказывала. Ее брат на все был готов, чтобы получить божественное поощрение. А с самим богом он не встречался.