— Война для этих людей дело новое, — объяснил Маклин Калфу, — и большинство из них никогда не видело боя, так что им нужно усвоить, каковы последствия неповиновения.

Он подошел к центру каре, где был установлен Андреевский крест. Молодой человек, раздетый до пояса, был привязан к кресту, подставив спину ветру и дождю.

Сержант сунул сложенную полоску кожи между зубами молодого человека.

— Закуси, парень, и прими наказание как мужчина.

Маклин возвысил голос, чтобы его слышал каждый солдат:

— Рядовой Макинтош пытался дезертировать. Тем самым он нарушил присягу своему королю, своей стране и Богу. За это он будет наказан, как и всякий, кто попытается последовать его примеру.

— Я не против наказания, — сказал Калф, когда бригадный генерал снова подошел к нему, — но неужели это нужно делать в день Господень? Неужели нельзя подождать до завтра?

— Нет, — отрезал Маклин, — нельзя. — Он кивнул сержанту. — Исполняйте свой долг.

Порку исполнят двое мальчиков-барабанщиков, а третий будет отбивать удары на барабане. Рядового Макинтоша поймали, когда он пытался прокрасться через низкий болотистый перешеек, соединявший Маджабигвадус с материком. Это был единственный путь с полуострова, если не считать кражи лодки или, в крайнем случае, переправы вплавь через гавань, и Маклин выставил в лесу у перешейка пикет. Они привели Макинтоша обратно, и его приговорили к двумстам ударам плетью. Это было самое суровое наказание, какое Маклин когда-либо назначал, но людей у него и так было мало, и ему нужно было удержать других от дезертирства.

Дезертирство было проблемой. Большинство солдат были вполне довольны своим статусом, но всегда находилось несколько человек, которым просторы Северной Америки сулили лучшую жизнь. Жизнь здесь была куда легче, чем в горах Шотландии, и Макинтош сделал свой выбор, а теперь должен был понести наказание.

— Один! — выкрикнул сержант.

— Вложитесь как следует, — велел Маклин двум барабанщикам, — вы здесь не для того, чтобы его щекотать.

— Два!

Пока кожаные плети хлестали спину несчастного, мысли Маклина отвлеклись. За годы службы он видел много порок и отдавал приказы о казнях, потому что порка и казнь являются тем, что заставляет солдат исполнять свой долг. Он видел, что многие солдаты в ужасе смотрят на это зрелище, так что наказание, вероятно, было действенным. Маклину не доставляли удовольствия карательные парады, да и никто в здравом уме не стал бы ими наслаждаться, но они были неизбежны, и, если повезет, Макинтош исправится и станет порядочным солдатом.

И с каким же левиафаном, размышлял Маклин, придется им сразиться? Неделю назад в Маджабигвадус зашла шхуна под командованием капитана-лоялиста с донесением, что мятежники в Бостоне собирают флот и армию.

— Нам сказали, что к вам идет сорок или больше кораблей, сэр, — сообщил ему капитан шхуны, — и они набрали свыше трех тысяч человек.

Может, это было правдой, а может, и нет. Капитан шхуны не был в Бостоне, а лишь слышал слух в Нантакете, а слух, как знал Маклин, мог раздуть роту до батальона, а батальон — до целой армии. Тем не менее он отнесся к информации достаточно серьезно, чтобы отправить шхуну обратно на юг с депешей сэру Генри Клинтону в Нью-Йорк. В депеше лишь говорилось, что Маклин ожидает скорого нападения и без подкреплений не продержится. Почему, недоумевал он, ему дали так мало людей и кораблей? Если короне действительно нужен этот клочок земли, то почему не прислать достаточные силы?

— Тридцать восемь! — крикнул сержант.

На спине Макинтоша уже показалась кровь, разбавленная дождем, но ее все же хватило, чтобы струйка потекла вниз и окрасила пояс его килта в темный цвет.

— Тридцать девять, — взревел сержант, — и вложитесь как следует!

Маклина злило время, которое этот карательный парад отнимал у его приготовлений. Он знал, что времени мало, а форт далеко не завершен. Ров вокруг четырех стен был едва ли в два фута глубиной, сами валы — ненамного выше. Это было лишь подобие форта, жалкое земляное укрепление, а ему нужны были и люди, и время. Он предложил плату любому гражданскому, кто согласится работать на строительстве форта, а когда добровольцев оказалось недостаточно, послал патрули для принудительной вербовки.

— Шестьдесят один! — выкрикнул сержант.

Макинтош уже скулил, звук был приглушен кожаным кляпом. Он перенес вес, и кровь захлюпала в одном башмаке, а затем полилась через край.

— Он долго не выдержит, — прорычал Калф. Калф заменял батальонного хирурга, который слег с лихорадкой.

— Продолжать! — велел Маклин.

— Вы хотите его убить?

— Я хочу, — сказал Маклин, — чтобы батальон больше боялся плети, чем врага.

— Шестьдесят два! — крикнул сержант.

— Скажите-ка мне, — внезапно повернулся Маклин к доктору, — зачем распускают слух, будто я собираюсь вешать любого гражданского, который поддержит мятеж?

Калф почувствовал себя неуютно. Он вздрогнул, когда поротый снова застонал, затем дерзко посмотрел на генерала.

— Чтобы убедить таких недовольных покинуть этот край, разумеется. Вы же не хотите, чтобы мятежники прятались в здешних лесах.

— Но я и не хочу прослыть вешателем! Мы пришли сюда не преследовать людей, а убедить их вернуться к своей законной присяге. Я был бы признателен, доктор, если бы в поселении был пущен встречный слух. Что я не намерен вешать никого, будь он мятежник или нет.

— Кровь Христова, да я уже кость вижу! — запротестовал доктор, не обращая внимания на наставления Маклина.

Скулеж перешел в стоны. Маклин видел, что мальчики-барабанщики теперь били с меньшей силой. И даже не потому, что их руки ослабли, а из милосердия, и ни он, ни сержант их не поправили.

Маклин остановил наказание на сотом ударе.

— Снять его, сержант, — приказал он, — и отнести в дом доктора. — Он отвернулся от кровавого месива на кресте. — Всякий, кто последует примеру Макинтоша, окажется на этом же кресте! А теперь распустить людей по местам.