Каэрэ сглотнул и замолчал. Игэа осторожно поднял на нем рубаху, показывая белогорцу свежие шрамы. Миоци удивленно покачал головой. Каэрэ отвернул лицо к пологу.

– Зажили!
– удивленно проговорил Миоци.

– Да, - коротко ответил Игэа.
– Не так быстро, как хотелось бы, но Каэрэ поправляется.

Он укрыл Каэрэ одеялом.

– Хочешь в дом, Каэрэ?
– спросил Игэа.
– Мне кажется, здесь становится прохладно.

– Нет, - глухо ответил Каэрэ, не поворачиваясь.

– Да, зима в этом году будет ранняя, - проговорил Миоци.
– Иэ у тебя?

– Нет, ушел странствовать...

– Жаль...- вымолвил Миоци.
– Мы не договорили с ним о карисутэ.

Каэрэ сильно вздрогнул.

Миоци многозначительно кивнул Игэа.

На лице фроуэрца вдруг выступили алые пятна. Он ничего не сказал, только медленно выдохнул, словно собираясь с силами.

– Пойдем, Миоци, - сказал он настойчиво.
– Пойдем.

И добавил тихо - так, что только его друг-белогорец мог слышать:

– Оставим его одного.

+++

– Меня тревожит интерес Огаэ к карисутэ, - говорил Миоци, медленно надкусывая плод гоагоа.

– Не знаю, чего ты опасаешься, - отвечал Игэа.
– Ты очень изменился в последние дни, Аирэи.

– Мои имя - Миоци, - оборвал его жрец Всесветлого.

Несколько мгновений было тихо.

– Хорошо, Миоци, прости, - уже другим, словно потухшим голосом, проговорил Игэа.

– Ты ведь много знаешь о карисутэ, Игэа?
– спросил Миоци.
– Ты общался с ними?

– Откуда ты знаешь?
– тревожно спросил Игэа.

– Братья твоей жены...

– Откуда ты узнал?!
– шепотом вскричал Игэа.

– Не бойся, - горько усмехнулся Миоци.
– Я не дал хода этому доносу.

– Доносу?
– выдохнул Игэа.

– Наше с тобой счастье, что Нилшоцэа еще не вернулся из Миаро.

– Счастье, да...
– выдохнул Игэа.
– Неужели все обо всем знают?

– Нет, не знают. Почти никто не знает. Донос намекал, прямо не говорил. Когда они у тебя были?

– Давно уже не были...
– растерянно проговорил Игэа.

– Пусть не приходят пока. За ними следят, Игэа.

– Хорошо... хорошо...

Игэа, растерянный, вспотевший, сидел напротив неподвижного ли-шо-Миоци, главного жреца Шу-эна Всесветлого.

– Ты боишься меня, Игэа?
– спросил он, медленно кладя руки на колени.- Ты не веришь мне и боишься меня... не отвечай. Я заслужил это. Заслужил свое одиночество.

Он залпом осушил огромный кубок, потом налил темного, словно тягучего вина, и снова выпил все залпом.

Игэа растерянно глядел на него.

– Я думаю об обете Башни, Игэа. У тебя есть какие-нибудь желания?
– вдруг спросил он.

– Обет Башни?

Игэа, пьяный без вина, шатаясь, встал и подошел к другу, положил свою здоровую руку на его левое плечо.

– Обет Башни?
– повторил он, словно не верил звуку собственного голоса.

Вдруг Миоци обнял его, и Игэа обнял его в ответ.

– Эалиэ...
– вымолвил Игэа.
– Эалиэ... Нас двое...Так ведь учили нас в Белых горах? Аирэи, не уходи на Башню, - медленно, умоляюще проговорил он.

– Нилшоцэа вернется со дня на день. Они соединят алтари.

– Зачем, зачем на Башню? Уходи в Горы, уходи ... куда-нибудь... Зачем тебе умирать? Не умирай, не надо, не убивай себя... Аирэи! Миоци!

Миоци сидел, поникнув головой.

– Ты знаешь учение карисутэ?
– вдруг спросил он.
– Расскажи мне.

– Там нет ничего плохого, Аирэ.. Миоци. Там нет ничего, что опорочило бы белогорца, - заторопился Игэа.

– Тогда рассказывай. Сейчас же. Слышишь?

– Хорошо, - кивнул Игэа и потянулся к кубку.

– Нет, не пей. Ты достаточно уже выпил.

– Хорошо. Карисутэ верят... они... они поклоняются Великому Уснувшему...

Миоци вскинул руки вверх, вскакивая. Игэа тоже поднялся на подкашивающихся ногах.

– Как они это делают?
– продолжал свой допрос жрец Всесветлого.

– Понимаешь, карисутэ верят, что Великий Уснувший явил себя в своем сыне, который стал как один из людей. Степняки зовут его Великий Табунщик, порой его называют Повернувший Ладью Вспять, Шагнувший за край небес....ну, по-разному.