Но Игэа не уронил своего маленького ученика и усадил его рядом с собой.

– Вот так-то лучше. Жена, ли-шо-Миоци очень хвалил нашего Огаэ, когда приезжал последний раз.

– Огаэ - старательный мальчик, - улыбнулась Аэй, подавая мужу чашку горячей похлебки.

– Знаешь, Огаэ, у степняков такой обычай - есть из одной чашки, - сказал Игэа.
– Но не со всеми, а только с очень близкими людьми - с другом, с сыном...

Он осекся. Но Огаэ не заметил этого, весело окуная в ароматную густую похлебку свою лепешку.

– Поедим и пойдем с тобой готовить "бальзам луниэ"- самый простой, но самый нужный, - продолжил Игэа.
– Каждый образованный человек должен уметь его готовить. Мало ли что может случиться в жизни, а ты - ученик белогорца, ты должен...

Он не успел окончить - в комнату вбежали рабыни - растрепанные, с причитаниями. Впереди всех спешила толстая нянька Лэлы.

– Небо, небо!
– кричали они.
– Хозяин, убил-то он его... убил, как есть...

– Что случилось?
– вскочили разом Игэа и Аэй.

– Копытом...голову разбил...

– Ох, батюшки!

– Баэ! Баэ к черному жеребцу подошел, а тот...

Игэа без дальнейших расспросов выскочил за дверь, Огаэ - за ним. Игэа схватил его за руку и почти поволок за собой - так стремительно он шел, почти бежал. Они в один миг оказались у конюшни.

Баэ, неподвижный, с испуганным, забрызганным кровью, и еще чем-то, липким, густым и белым, лицом лежал на дворе конюшни. Казалось, он смотрел в небо - веки не до конца закрывали его светлые, словно выцветшие, глаза.

– Хозяин, - проговорил упавшим голосом конюх - из тех, что когда-то давно связывали Каэрэ.
– Хозяин, что ж он-то полез-то к нему...тот не любит, чтобы, значит, сзади... пугливый жеребец!

Игэа стал на колени рядом с изувеченным подростком-конюхом, разорвал зубами его одежду и приложил ухо к груди.

Он долго слушал, потом сказал:

– Он еще жив. Приготовьте носилки. Огаэ, ты ступай в дом.

Огаэ затряс головой.

– Нет? Ну, тогда беги и приготовь мои инструменты и лекарства.

+++

Ночь уже легла на землю - холодная и темная.

– Наступает осень, - сказал шепотом Иэ.
– Но тебе пора спать, Огаэ.

– Дедушка Иэ, мне жаль Баэ, - прошептал Огаэ в ответ.

– И мне жаль. Но ты не можешь из-за этого сидеть здесь всю ночь, сынок.

– Могу, - упрямо ответил Огаэ, - кидая осторожные взгляды на перевязанную голову юного конюха.

– Великий Табунщик мог бы его вылечить, правда?
– тихо спросил Огаэ.

– Мог бы.

Дул северный осенний ветер.

– Каэрэ, наверное, холодно на веранде ночью. Он всегда мерзнет, - проговорил Иэ.
– Пойду, проверю. Надо внести его в дом.

Он ушел, и ученик белогорца остался с умирающим конюхом один в ночи. Огаэ сидел и смотрел на Баэ, потом осторожно смочил губку в соке плодов луниэ и поднес к его губам. Тот не шевелился. Его беспомощно распростертое тело было каким-то мягким и словно расплылось по подстилке из свежей травы. Огаэ стало страшно, захотелось убежать. Отчего дедушка Иэ ушел? Сейчас Баэ умрет - умрет, и тогда... Огаэ похолодел. Он не знал, что случится, но он испугался - каким-то холодным, липким, нечеловеческим страхом. Ему показалось, что он тоже умирает, вернее, уже умер, и его уже нет здесь, только комок крови и сжавшихся от ужаса внутренностей. Каким-то неожиданно открывшимся, глубоким и дальним зрением вдруг увидел он степь, покрытую алыми маками под синим небом, подобным перевернутой чаше - там, вдали, мчался табун, обгоняя спешащих за ним птиц и не касаясь земли. Вместе и впереди с молодыми жеребятами табуна мчался кто-то иной - он был и конем, и всадником, но разглядеть его было невозможно. Отчего - непонятно, то ли пыль, сияя на солнце, летела в глаза, то ли он сам сиял и сиял его конь. Огаэ почувствовал, что его место - там, что ему надо спешить и бежать. Это продлилось долю мгновения. Когда Огаэ открыл глаза, то вокруг него была все та же ночь. Но что-то было иначе. Страх его ушел. Великий Табунщик был здесь - и это было несомненно - но теперь табун его не обгонял птиц в бескрайней степи, а весь, до последнего жеребенка, пришел вместе с ним сюда, в маленький больничный домик, и затаив дыхание, остановился над входом, в трепете - как большие ночные бабочки бьются у окон, распахнув крылья.

– Баэ, - сказал он ласково.
– Баэ! Вот, попей.

Баэ шевельнулся и вцепился в губку зубами. Он пил долго, не открывая глаз.

– Ли-Игэа, - прохрипел он.
– Вы бы меня усыновили, а не этого кривоногого... Я бы сыном вам был... А того пусть Миоци забирает. Я же фроуэрец, у меня и волосы белые...Правда.

– Вот и я, мальчик мой, - раздался голос Иэ.
– Как ты? Аэй приказала Каэрэ в дом перенести, уж у нее-то всегда все под присмотром... Небо! Баэ стал пить? Дитя мое, ты, воистину, самый лучший ученик Игэа...

Карисутэ

Каэрэ лежал на веранде, у тяжелой бархатной завесы, отделяющей его ложе из свежескошенного сена. Аромат сена - Каэрэ знал, что по распоряжению Игэа, в его матрас положили особые лекарственные травы - был крепким и терпким, от него кружилась голова. Каэрэ хотел спать, но страх перед сновидениями и боль в руке не давали ему покоя. Он лежал, полузакрыв глаза, погруженный в тревожную дрёму. Отрывки мыслей, воспоминаний и грез словно всплывали перед его мысленным взором, порой звучали в его голове - будто кто-то проговаривал громко его мысли.