Простираясь более чем на тысячу миль, от Мельбурна, Сиднея и Брисбена, от внутренних районов Виктории до малонаселённого Квинсленда, недоступного для наблюдения из Мельбурна, Сиднея и Брисбена. Разбив лагерь на закате у травянистой проселочной дороги, которая подходит к изолированному городку с неожиданной стороны, цыгане смотрят на пейзаж, который не замечал ни один австралиец, потому что, хотя люди живут здесь уже много лет, никто до них не смотрел на него с цыганской точки обзора. Останавливаясь на поворотах, где нет указателей, цыгане выбирают маршрут, по которому никто до них не ступал. Страна, которую они намеревались пересечь, отмечена на сотнях карт, но их путешествия извилисты и непредсказуемы.

Отдыхая в дневной жаре где-то между двумя дорогами, которые годами оставались без внимания, поскольку шли параллельно основным, цыгане обнаружили полосу земли, шириной, возможно, всего десять миль, со всех сторон окружённую дорогами между городами, где шум ветра в ветвях кипарисов или шелест семян травы убеждают их, что даже в путешествиях по густонаселённой стране есть места настолько уединённые, насколько они только могли пожелать. Их предводитель говорит цыганам, что они всегда могут найти укромные уголки, подобные одиноким чащам, которые их народ когда-то находил по пути из Египта.

Цыгане забирают Гарри Бродерика

Каждый день полдюжины мальчиков, живущих в районе улицы Мак-Кракен, нестройной группой возвращаются домой из школы Святого Бонифация. Они останавливаются, чтобы стащить с деревьев курраджонг стручки зудящего порошка, которые они засовывают друг другу в спины. Они сползают по крутым берегам ручья, чтобы пописать через широкую канаву на дне, и пробираются по тёмной канаве под насыпью северной железнодорожной линии, где, как считается, ученики государственных школ приводят своих подружек в тайное убежище для грубых игр. Клемент Киллетон хотел бы провожать этих мальчиков домой каждый вечер, но мать запретила ему медлить или отклоняться от привычного маршрута. Однажды утром он слышит, как группы мальчиков во дворе школы Святого Бонифация шепчутся, что цыгане схватили Гарри Бродерика, одного из тех, кто ходит домой с бандой с улицы Мак-Кракен. Учительница велит им в школе помолиться об особом намерении для кого-то из их семьи.

Класс. Бродерика нет на месте. Как только молитвы заканчиваются, мальчик спрашивает монахиню, не умер ли Гарри Бродерик. Она делает суровое лицо и отвечает: «Маленький Гарри вернётся к нам через несколько дней, когда оправится от пережитого». Во дворе во время урока Клемент слышит, что Бродерика закололи, что безумец сорвал с него одежду и что цыгане пытали его за то, что он отказался признать Бога безумным и поцеловать изображение Дьявола. В тот же день мать Клемента встречает сына у школьных ворот. По дороге домой она рассказывает ему, что иногда мужчины, больные или сильно пьяные, подкрадываются к маленьким детям и творят с ними ужасные вещи. Августин обещает жене, что больше не будет ходить на скачки, пока она не наберётся смелости снова остаться одна в доме. Клемент видит, как родители шепчутся над какой-то страницей газеты «Бассетт Стандард».

Когда он позже находит страницу, он видит, что колонка вырезана и удалена. На следующий день в школу приходят несколько мальчиков с колонкой, вырезанной из «Стандарта». Клемент читает, что тридцатипятилетний рабочий без постоянного адреса был взят под стражу без права внесения залога для суда по серьёзному обвинению, связанному со школьником. В своих играх в погоню и стрельбу мальчики называют своих врагов цыганами, а не японцами и немцами. В ту же ночь Августин объявляет, что полиция обыскала табор и приказала всем цыганским семьям уйти и отправиться куда им вздумается, но никогда не возвращаться в Бассетт до конца своих дней. Несколько дней спустя в дверях класса появляется Гарри Бродерик. Рядом с ним стоит священник, держа мальчика за руку. Дети вскакивают на ноги и плачут…

Доброе утро, отец, и да благословит вас Бог, отец, монахиня ведет Гарри к его месту. Он ухмыляется своим друзьям. Во время игры монахиня, патрулирующая двор, постоянно разгоняет кружок мальчиков, который собирается вокруг Бродерика. Все еще ухмыляясь, он рассказывает всем, что он каждый день разговаривает с полицейскими, что его отец будет давать ему шиллинг карманных денег, когда он этого захочет, и что грязного цыгана посадят в тюрьму на пять лет из-за того, что он (Бродерик) видел, как он делал это у ручья. Другой мальчик говорит, что его отец накануне работал возле кемпинга и видел, как толпа цыган возвращалась на север, туда, где им место, и выглядели они очень пристыженными.

Августин рассказывает историю Европы

Клементу любопытно узнать точный маршрут, которым цыгане добрались до Австралии. В старом журнале National Geographic, который Августин принёс домой из библиотеки психиатрической больницы Бассетт, под заголовком « На железном коне к Чёрному морю: американская девушка пересекает на велосипеде» Румыния, цыганка, закутанная в засаленные шали от ветра и сурового неба, с младенцем на спине, отправляется по гравийной дороге, ведущей мимо неприветливых болотистых трав к группе тенистых лесистых гор. Подпись называет серый гравий долгой-долгой дорогой скитаний. Эта дорога, как и другие, по которым цыгане должны идти по этой земле, которая, несмотря на всю свою странность, всё ещё находится в милях от их родины, сначала проходит среди крутых склонов холмов, где деревни с домами, крытыми сеном, упираются в головокружительные склоны. Странные овцы с тёмной, волокнистой шерстью вместо шерсти каждый вечер возвращаются домой во дворы, обнесенные грубыми изгородями из хвороста. Климент спрашивает отца о босых грязных пастухах и жалких молочниках с их костлявыми коровами-полукровками. Августин отвечает ему, что, как и подозревал мальчик, это не настоящие фермеры. Они выгоняли своих бесполезных животных на скудные пастбища по утрам и загоняли их обратно в амбары и загоны на ночь на протяжении сотен лет, прежде чем появились первые бушмены в уютных маленьких хижинах, которые их отцы-первопроходцы вручную вырубали из высоких австралийских деревьев. В то время как бледные остролицые европейцы продолжали копировать методы ведения сельского хозяйства своих предков, приподнимая шляпы перед местным бароном или великим герцогом, когда он уезжал из своего замка с башнями, чтобы провести зиму в Венеции или Риме, и женясь на своих двоюродных сестрах из той же деревни, чтобы их глупость и апатия полностью передались их детям, бушмены Австралии выбирали огромные участки земли, которых никогда не касался плуг и которые крошились, как сдобный фруктовый пирог, когда они вбивали в них угловые столбы своих межевых изгородей, гоняли по суше стада крепких овец и крупного рогатого скота, которые с жадностью размножались под гордыми взорами своих владельцев и наполняли огромные владения мясистым чистокровным потомством, и изобретали для себя, руководствуясь только своим природным умом в стране, не сдерживаемой никакими бессмысленными традициями или обычаями, те методы ведения сельского хозяйства, которые сделали бы Австралию крупнейшим в мире производителем пшеницы, шерсти, говядины и молока, хотя американцы всегда хвастались своим Раздражающий акцент, что они лучшие фермеры в мире. В странах, где мрачные долины, затенённые соснами, отступают

Бесконечно увядающие, словно страницы календарей с таинственными сценами, раскрашенными в нездоровые зелёные и тревожно-красные тона, европейцы называют себя католиками, но мало знают о самоограничении, самодисциплине и сопротивлении гонениям, которые являются признаками истинного католика. Их унылые соборы постепенно пустеют, в то время как на полянах, где вместо звона покрытых зелёной коркой колоколов раздаётся щебетание попугаев, маленькие дощатые церквушки, построенные потом и жертвами нескольких семей бушменов, каждое воскресенье года заполняются толпами у задних крылец. Католики во втором и третьем поколении продолжают рубить деревья, обтесывать столбы и добывать камень для своих раскинувшихся фермерских домов, которые простоят ещё столетие и больше, поглядывая в поисках утешения на широкие жёлтые сплошные дуги горизонта или на несколько тяжёлых золотых листов календарей, последние страницы которых, возможно, тихонько скрылись из виду незадолго до того, как Климент впервые заглянул за кухонную дверь и попытался понять, почему теперь вместо огромного, залитого солнцем навеса, годами нависавшего над путешествиями его отца, он видит лишь несколько рядов чётко разлинованных квадратов, которые вскоре будут снесены и убраны вместе с неясными очертаниями и строгими красками религиозной сцены над ними, в сумерках, уже густых от подобных вещей. Далеко-далеко, в серых тенях за суровой стеной холмов, кто-то продолжает перелистывать унылые страницы европейских книг так быстро, что подует холодный ветер. На улицах, куда никогда не проникал солнечный свет, призрачно-белые евреи продолжают заниматься своим вековым делом: заворачивать золотые монеты в засаленную ткань и бормотать что-то Богу, которому две тысячи лет назад сполна заплатили кровью, и у которого больше нет никаких прав на мир.