Отстранившись, Александр легко улыбнулся, не насмешливо, а с каким-то особенным внимашием.

— Спокойной ночи, мышка.

Марина мгновенно вспыхнула, слегка отводя глаза и чувствуя, как щеки заливаются краской.

— Не называй меня так, — она попыталась прозвучать сердито, но получилось тихо и даже мило, словно неуклюжий протест ребёнка.

— Как скажешь, — он усмехнулся, чувствуя, что именно это обращение ей странно подходит. Сделал шаг к двери. Он вышел, тихо прикрыв за собой дверь, и Марина осталась одна в своей комнате, которая внезапно показалась слишком тихой и пустой.

Ей было приятно, на душе стало легче, и в груди ещё ощущалось тепло от его прикосновения, от его шуток, улыбок и тихого голоса. Но почему-то, стоило ей остаться одной, в голове вновь всплыл Дмитрий. Это было почти болезненно, на фоне случившегося поцелуя и того странного, щемящего счастья она вдруг вспомнила, как Дмитрий целовал её в самом начале, тогда, много лет назад, когда их брак только начался, когда она была по-настоящему счастлива и влюблена. И теперь ей казалось, что она снова обманывает сама себя. Почему именно сейчас, когда сердце наконец начало биться чаще, в мыслях появляется он, тот, кто столько раз её предавал, отталкивал, оставлял в одиночестве? Почему снова и снова возвращается образ Дмитрия, когда она так отчаянно хочет забыть его?

Ей стало грустно и горько от этого странного внутреннего предательства, от того, что прошлое никак не отпускает её, даже когда в настоящем появляется что-то настоящее и живое. Марина сжала пальцы, борясь со слезами.

— Что же ты делаешь со мной, Дима?.. — Она знала, что ответа не получит, но от этого было только больнее. Ей казалось, что вся её жизнь сейчас висит на тонкой грани.

Марина долго не могла уснуть в ту ночь. Она лежала, глядя в потолок, слушая, как за окном ветер срывал с деревьев последние листья и шуршал ими по мокрой земле. В комнате витал едва уловимый запах шарлотки с корицей, тёплый и уютный, непривычный для этого дома. Её тело всё ещё хранило воспоминание о тепле его ладоней, о мягком, почти невесомом прикосновении губ, и сердце замирало, словно застыв в неопределённости между прошлым и будущим.

Что-то внутри неё не хотело отпускать этот странный, внезапный момент близости, который подарил ей Александр. Но другая часть её сущности, более привычная к боли, одиночеству и самоотречению, уже привычно уговаривала её вернуться на ту самую точку, в которой Марина знала, как себя вести. Ведь лучше знакомая боль, чем неизвестная радость, именно так она жила все эти годы. Она закрыла глаза, стиснула ладони, и в груди снова поднялась тревога, словно кто-то нашёптывал: «Ты опять ошибаешься. Ты снова выбираешь то, что причинит тебе боль». Но голос Александра звучал теплее, мягче, и её тревога постепенно затихла, оставляя место лишь усталой грусти и растерянности. С этой неопределённостью она и уснула, так и не приняв решения, словно стоя на перепутье, с которого не могла двинуться ни вперёд, ни назад.

Утро встретило её серым, промозглым светом, пробивающимся сквозь тяжёлые осенние облака. Дом был тихим, и Марина поняла, что сегодня, сейчас, нужно решить всё окончательно. В глубине души она уже знала ответ, надо уходить, покидать это место, в котором её так и не приняли, которое лишь сделало её тенью себя самой.

Поднявшись на чердак, чтобы забрать последние свои вещи и наконец окончательно упаковать вещи Дмитрия, Марина остановилась перед старой, облезлой дверью. Здесь царил холодный, застывший воздух, пахнущий пылью, старыми книгами. Она потянула дверь на себя, и тяжёлый, душный запах старого дерева и плесени наполнил воздух. Марина шагнула в полумрак чердака и огляделась. Коробки стояли ровными рядами, будто солдаты, замершие в ожидании приказа. Она медленно прошлась по узкому проходу, проводя рукой по старой мебели, накрытой пыльными белыми простынями.

Её внимание привлекла небольшая стопка коробок в самом углу. На них были аккуратно наклеены бумажки: «Документы Димы». Рука словно сама потянулась к коробке, и Марина, присев на старый деревянный сундук, стала медленно перебирать бумаги.

Документы были разные, старые договора, деловые бумаги, выписки со счетов. И вдруг она наткнулась на папку с короткой надписью «Завещание и условия наследства». Сердце учащённо забилось, а пальцы дрогнули, когда она начала открывать бумаги и пробегать глазами строки документов. Чем дальше она читала, тем сильнее сжималась грудь.

Каждое слово звучало холодно, бездушно, юридически точно. Она читала, не моргая, медленно, каждое слово как плевок в лицо. В документе чётко было прописано, Дмитрий становился единственным наследником только при одном условии: он должен был жениться. Не абстрактно, официально, с регистрацией, с минимум трёхлетним сроком брака, без скандалов, без разводов. Иначе всё мимо. Всё шло к другому, «страховочному» наследнику, если он не соблюдёт договор. Формулировки тянулись ровно, как сухие гвозди вбитые в стену. Только срок, печать и подпись.

Марина отложила бумаги. Лист дрожал в пальцах. Дочитав, впервые ясно увидела, что её появление в жизни Дмитрия было не чудом и не выбором сердца. Она была условием. Ступенькой, по которой он обязан был подняться, чтобы достать до чужого состояния. Не жена, а часть сделки. Не любовь, а формальность.

В горле у неё пересохло. Каждая буква словно прожигала в ней дыру, разрушая последнюю иллюзию, которую она хранила где-то глубоко внутри, что хотя бы в начале он любил её по-настоящему. Что она была нужна ему как человек, а не как бумажная галочка для семейного договора.