— Молчу-молчу, была охота жопой дорожную пыль подметать.

— Вот и помалкивай, я сама разберусь со своей жизнью.

Они распрощались у подъезда дома, в котором жила Ангела, Семён в два счёта взлетел вверх по ступенькам и надавил на звонок.

Дверь открылась почти сразу. На пороге стояла Ангела, вернее, её призрачная тень. Щеки бледные до синевы, глаза испуганные. Она совсем не обрадовалась его появлению, скорее наоборот, запаниковала ещё больше.

— Что? — напряжённо задал он вопрос, и ответ ранил в самое сердце.

— Там на кухне… — голосок тоненький, писклявый, как звук комара, — там твоя мама.

Саймон помрачнел, что небосклон перед мощной грозой. Волоски на затылке вздыбились, как шерсть на холке животного в момент опасности. Он решительно вошёл в квартиру и направился прямиком на кухню.

В мягком свете она казалась воплощением изысканности, но не той, что бросается в глаза — скорее, её красота таилась в деталях: фарфоровая кожа с едва заметным персиковым оттенком, точёные черты лица — высокие скулы, чуть вздёрнутый нос и губы, словно нарисованные мастером-минималистом. Волосы, цвета горького шоколада с проблесками меди, были уложены в небрежную причёску, которая подчёркивала их природное сияние. Глаза — глубокого карего цвета с золотистыми крапинками — обладали удивительной способностью менять выражение: то они были томными и манящими, то вдруг становились пронзительно-ясными, словно она видела тебя насквозь.

Её фигура была безупречна, но не по стандартам подиума — в ней была особая грация женщины, познавшей себя. Плавные линии, изящная осанка и грациозные движения выдавали в ней ту, кто не просто привыкла к восхищённым взглядам, а научилась использовать свою силу. Она двигалась с такой уверенностью и естественностью, что каждый шаг, каждое движение становились частью отточенного образа роковой красавицы, знающей себе цену. Её наряды всегда были безупречны — не кричащая роскошь, а скорее, тихая элегантность, которая говорила больше, чем любые драгоценности. В манере держаться было что-то от кошки, вышедшей на охоту, а в улыбке — загадка, которую хотелось разгадывать до конца жизни.

Вот только на сына её чары не действовали. Вместо того чтобы восхититься, умилиться или даже расчувствоваться, он вскипел гневом и проговорил, цедя каждое слово:

— Что ты здесь делаешь?

— И тебе привет, мой дорогой, — промурлыкала Дана, приподнимаясь из-за стола. — Я заехала навестить твою игрушку.

— Игрушку?

— Ну или зверушку, не знаю, как будет точнее.

— Ты нарочно меня злишь?

Демонесса наконец шагнула к сыну, распростёрла руки, предлагая свои объятия на манер королевских.

Саймон насупился. Ангела стояла позади и боялась даже вздохнуть. Вокруг всё наэлектризовалось напряжением.

— Неужели ты совсем не рад меня видеть? — Дана казалась искренне опечаленной.

— Ещё скажи, что это тебя огорчает.

— Конечно, огорчает, ведь ты всегда был моим любимцем, Саймон. Я только ради тебя и вернулась.

— Какая честь, — Семён скрестил руки на груди. — Я польщён. Ближайшие сто лет буду приходить в себя, поэтому не могла бы ты поискать дверь самостоятельно?

— Саймон! — она снова предприняла попытку приблизиться.

Он с рычанием напустил на себя вампирский облик. Геля почувствовала, как на спине у него ожили и задвигались мышцы.

— Проваливай. Тебе здесь не рады.

— Уверен?

Дана тоже преобразилась, не за секунду, как её сын, а гораздо медленнее, будто смаковала каждый миг потери человечности.

В одно мгновение пространство вокруг неё словно взорвалось тьмой. Воздух затрещал от сгустка энергии, а сама она начала растворяться в воздухе, словно мираж.

Кожа вспыхнула изнутри багровым пламенем, словно раскалённый металл, и тут же потемнела до цвета обсидиана. Вены, пульсирующие адским огнём, проступили под поверхностью.

Волосы взметнулись ввысь, превратившись в чёрное пламя, которое извивалось, как змеи Медузы Горгоны. Каждая прядь искрилась аметистовыми молниями, а кончики светились, будто раскалённые угли.

Глаза вспыхнули двумя огненными солнцами — вертикальные зрачки пульсировали в их глубине, словно порталы в бездну. От этого взгляда кровь стыла в жилах, а душа обнажалась перед её взором.

Тело начало преображаться с ужасающей скоростью: кости удлинялись, мышцы перестраивались, кожа истончалась до полупрозрачной вуали. Клыки вытянулись, превращаясь в смертоносное оружие, а пальцы оканчивались теперь когтями, способными рассечь сталь.

Пространство за спиной разорвалось, выпуская крылья — не просто крылья, а чёрные паруса из глубин ада. Они были огромными, кожистыми, с костяными шипами на концах. Каждое перо излучало тьму, а от взмаха сотрясался сам воздух.

Комната наполнилась запахом тлена и озона, словно после ядерной бури. Её голос, глубокий и бархатный, теперь звучал как симфония преисподней, заставляя колени дрожать от ужаса и благоговения.