— Ты была рядом во Франции, когда я хотел и как я хотел, потом в Нью-Йорке, а потом ничего, черт возьми, почти три недели! Мне это не нравится, — он рычит, его бедра снова и снова ударяются о мои, наша кожа шлепается друг о друга. — С меня хватит этого дерьма на расстоянии. С меня хватит звонков и смс, и наблюдения за тем, как ты трогаешь себя через гребаный маленький экран. — Он отпускает мои ноги и обхватывает руками бедра, сжимая задницу, чтобы изменить угол наклона. Я стону, когда он проникает глубже, его глаза прикованы к тому месту, где мы соединяемся, он не сбавляет темп, начиная попадать в ту точку, которую, кажется, только он один и знает, как найти. — Нам нужно придумать другой план, потому что я больше не могу этого выносить.

— Конечно. Что угодно, — выдыхаю я, затылок бьется о маленький шкафчик, глубоко внутри нарастает давление. На этот раз мне даже не нужно будет прикасаться к себе, чтобы кончить, если он продолжит в том же темпе.

Десять жестких, сильных и быстрых толчков спустя, я кончаю, стараясь не шуметь слишком сильно. Почти сразу после этого Генри стискивает зубы, и его толчки замедляются. Я чувствую, как он пульсирует во мне.

И затем в самолете слышно только наше прерывистое дыхание.

— Боже, надеюсь, никто не поднимался по трапу, — бормочу я, сгорая от стыда при мысли, что Джек или Майлз могли что-то услышать.

— Я сказал им, чтобы они сюда и шагу не делали, пока я не разрешу, иначе им придется искать новую работу, — бормочет Генри, наклоняясь и прижимаясь лбом к моему.

Я провожу руками вверх и вниз по его бицепсам.

— Теперь тебе лучше? — В его руках определенно меньше напряжения.

— На данный момент.

— Хочешь поговорить об этом?

С тяжелым вздохом он выходит из меня и снова натягивает штаны.

— Скотт утверждает, что мой отец был психически нездоров, что аудит был сфальсифицирован и что я имею к этому отношение. Говорит, у него есть доказательства. — Он качает головой. — Мне нахрен не нужен этот прииск, но я ни за что не позволю ему заполучить его.

Я убираю с его лица непослушную прядь волос, потом еще одну.

— Мне жаль.

Его пристальный взгляд скользит по моему обнаженному телу, я все еще сижу на стойке с раздвинутыми ногами. Не думаю, что у меня сейчас есть силы пошевелиться. Он почти благоговейно обхватывает ладонями мои тяжелые груди, нежно проводя большими пальцами по соскам.

— Я скучал по тебе.

— Я заметила. — То, что он открыто признается в этом, кажется невероятным. Я медлю. — Ты действительно имел в виду все то, что говорил? Что с тебя хватит звонков и смс, и…

— Не обращай внимания. Со мной все будет в порядке.

— Уверен? — Последнее, чего я хочу, это чтобы Генри решил, что игра не стоит свеч. Что он предпочтет найти женщину, которая будет свободна и сможет следовать за ним по миру. Быть там, когда и где он будет нуждаться в ней.

— Да. Это было в пылу момента. Обычно у меня больше самоконтроля.

Контроля над чем?

Над словами? Или над эмоциями?

Я сглатываю облегчение.

— Просто помни, это ненадолго. Папе действительно лучше, и сбор урожая скоро закончится. Так что, если ты захочешь, чтобы я была рядом… я буду. Скоро.

Он задумчиво покусывает губу.

— Тебя не ругали за то, что поехала повидаться со мной?

— Нет, как ни странно. В последнее время мама стала намного спокойнее. Думаю, она, возможно, смягчается. — Между сеансами физиотерапии моего отца, ее возмущениями по поводу того, что он гоняет на гольф-каре, и жалобами на то, что все «лезут не в свое дело» и указывают ей, что есть и пить, и когда гулять, она, кажется, слишком занята, чтобы мысли о всех греховных вещах, которые Генри может со мной вытворять, занимала ее мысли.

Конечно, она надулась, когда я сказала, что уезжаю в Нью-Йорк на несколько дней. В тот же вечер ей потребовалось поделиться тем, что она об этом думает, с тетей Мэй на кухне, и сделать это достаточно громко, чтобы я слышала из своей спальни. И тетя Мэй — да благословит ее Господь — быстро поставила свою упрямую сестру на место, напомнив ей, что я люблю Генри и ничто из сказанного или сделанного мамой не остановит меня от того, чтобы бежать к нему, но сказанное и сделанное ею может заставить меня бежать от нее.

На следующее утро настроение мамы улучшилось, даже если это была всего лишь видимость.

Со вздохом он берет меня за бедра и опускает на пол. Мои ноги словно желе.

— Давай. Полетели домой.

***

— Так что именно ты хочешь, чтобы я делала? — спрашиваю я, усаживаясь в гольф-кар.

Генри садится на место водителя.

— Развлекай меня. — Сегодня утром у него настроение лучше, чем вчера в самолете, хотя я слышала, как он повышал на кого-то голос по телефону, пока я завтракала.