Через десятилетия на месте падения метеорита снова шумел лес, и лишь едва заметные неровности почвы выдавали присутствие сооружения под землёй.

Минули столетия.

Но моё видение на этом не закончилось. Словно призрачная птица, моё сознание нырнуло сквозь толщу земли, через заросшие ходы, мимо обрушившихся сводов и осыпавшихся фресок — в самое сердце гробницы.

Там, в последней камере, всё ещё покоился метеорит. Большой фрагмент, размером с человека, лежал в центре, а рядом я заметил и более мелкие осколки — видимо, отколовшиеся при падении или в процессе строительства. Они излучали слабое, едва заметное свечение, словно в них теплилась частица далёких звёзд.

И тут снова видение изменилось. Я увидел себя — или то, что могло бы быть мной, — стоящим перед метеоритом. Моя призрачная рука тянулась к одному из небольших осколков, не больше куриного яйца. Пальцы сомкнулись вокруг тёплого камня.

Смена кадра и я вижу себя выбирающимся из гробницы и несущим этот осколок к уже знакомому мне духовному цветку с серебряными листьями.

В этом странном сне «я» поднёс осколок метеорита к бутону духовного цветка.

Бутон послушно раскрылся, и как только камень коснулся его сердцевины, по всему растению пробежала энергетическая рябь — словно по поверхности пруда расходились круги от брошенного камня. Лепестки вспыхнули ярче, стебель выпрямился, а листья затрепетали, хотя ветра не было.

Бутон дрогнул, полыхнул багрянцем и в то же мгновение один лист — тот самый, который я безуспешно пытался сорвать наяву, — мягко отделился от стебля и, планируя, опустился мне на ладонь.

Сон начал рассеиваться. Видения блекли, словно акварель под дождём. Но в последний момент, перед тем как окончательно проснуться, я ощутил нечто важное — понимание того, что это было не просто сновидение. Это было указание, руководство к действию. И я даже понял: этот сон прислал мне уже знакомый духовный цветок, которому зачем-то очень нужен фрагмент метеорита и он готов за него мне «заплатить» своим листком.

Предрассветное солнце постепенно освещало лес. Мягкие лучи пробивали первородную тьму, создавая причудливую паутину света и тени. Наверное, более разумный человек дождался бы, пока солнце поднимется выше, прежде чем отправляться на поиски древней гробницы, но с момента пробуждения меня захватило ощущение надежды, перемешанное с жаждой наживы, и оно требовало, чтобы поиски начались как можно раньше.

Сон дал мне некоторое понимание, где следует искать, и теперь память сна вела меня сквозь чащу, будто невидимая нить протянулась от сердца к далёкой цели. Я не мог объяснить это ощущение разумом — просто знал, в какую сторону идти. Мне не нужны были тропы, я просто осознавал правильность направления. Но даже в таком настроении никто не отменял опасности этих мест. Гуаньдао покоилась в моих руках, холодная и тяжёлая, готовая к мгновенному применению.

Чем дольше я двигался, тем сильнее менялся лес. Сначала он был привычным: густой подлесок, влажная земля под ногами, редкие крики птиц в ветвях. Но с каждой сотней шагов становилось всё очевиднее: место, куда я направлялся, могло оказаться куда более опасным, чем всё, что я видел ранее.

Деревья становились массивнее, настоящие лесные гиганты, каждое словно захватывало свои владения и не позволяло соперникам расти рядом. Их стволы покрывали уродливые наросты и трещины, похожие на шрамы ветеранов, прошедших не одну войну. Здесь даже воздух изменился — стал более густым и тяжёлым. В нём появился едва уловимый привкус гниения, приторный и липкий, щекочущий ноздри. Я морщился от него, но продолжал идти вперёд.

Через какое-то время умолкли птицы. Даже насекомые исчезли, словно сама жизнь предпочла держаться подальше от этих мест. Давящую тишину нарушал лишь редкий хруст веток под моим весом да тихий шёпот листвы. Внутренний компас постепенно вывел меня на странную тропу — слишком широкую для звериной, но при этом густо заросшую травой. Быть может, это та самая дорога, по которой двигались караваны из моего ночного видения? Хотя с тех пор минули века, и старая тропа наверняка скрылась под гнётом столетий.

Постепенно и без того едва заметная тропа начала сужаться. Корни деревьев образовывали естественные ступени, то поднимая меня выше, то заставляя спускаться в низины. Мох скользил под подошвами, и приходилось двигаться медленно и осторожно. Несколько раз мне показалось, что позади слышны странные звуки, но, обернувшись, я видел лишь неподвижные стволы, темнеющие в утреннем свете.

С каждым пройденным десятком метров лес становился ещё более странным. На коре некоторых деревьев проступали узоры, напоминавшие шрамы от когтей или письмена древних языков. Вот только если это и был какой-то хищник, точивший когти, то встречаться с ним я бы не захотел — слишком глубокими были трещины в коре, и главное, они располагались почти на уровне моей головы.

Камни, вросшие в землю, местами светились слабым фосфорным блеском, словно уголья, тлеющие под толстым слоем золы. Однажды я заметил среди ветвей тёмный силуэт — будто огромная птица смотрела на меня с высоты. Но, моргнув, понял: это лишь сросшиеся сучья. Похоже, разум, постоянно ожидавший нападения, сыграл со мной злую шутку.

Чем дольше я шёл, тем сильнее ощущал: искомая гробница становится всё ближе. Каждый новый шаг приближал меня к цели. Но, несмотря на то что хотелось перейти на бег, разум подсказывал: это слишком опасно, и лучше продолжать двигаться в привычном темпе, чтобы встретить любую угрозу во всеоружии.