???

Ты всегда можешь найти меня

В своей собственной истории

Потерянная и обретённая

Наши шёпотом исповеди

Тысяча часов в разлуке

Ради еще нескольких секунд.

Обретённая, затем потерянная,

Помни нашу историю,

Наш выкрикнутый секрет

Каждое воспоминание, вложенное в тебя

Тысяча часов в разлуке

Ради еще нескольких секунд.

Переиграй наше прошлое

Чтобы уничтожить их секунды,

Сотри их воспоминания

Чтобы обдумать наше будущее,

Тысяча часов прошла

Чтобы заработать еще несколько секунд.

Ты могла бы найти меня

В те самые тысячи часов

Ждущим.

Всего еще несколько секунд.

Выбери меня.

Я дописываю последние строки в свой блокнот, пока группа суетится вокруг. Ощущая жжение от двух последних слов, я делаю оглушающий глоток пива, прежде чем в нерешительности уставиться на экран телефона. В том же часовом поясе, в соседнем штате, я отмечаю, что в Остине час ночи, и все, чего я хочу, – это поговорить с моей женой, которая, без сомнения, уже крепко спит. Я открываю ее последнее сообщение.

Жена: Надеюсь, твое выступление прошло хорошо. Я люблю тебя.

Хотя сообщение искреннее, для меня оно звучит пусто. Хаос в комнате ненадолго стихает, и внезапная тишина в воздухе – заслуга моей матери, стоящей в дверном проеме. Кто–то прочищает горло, пока она направляется прямо ко мне. Один из наших дорожных техников вопросительно поднимает подбородок, и я киваю. В быстром ответ он начинает эвакуировать комнату, как будто ее внезапного появления было недостаточно для этого. Секунды спустя шум за дверью – единственный звук в комнате, а ее присутствие обрушивается на меня болью.

– Очень, блять, тонко, сынок, – говорит она, и ее голос дрожит.

– Я и не старался, – бормочу я, не зная, как реагировать на эти новые динамики, и измотанный борьбой, пытаясь их понять.

– Не могу поверить, что ты просто прошел мимо меня, – она садится рядом со мной на длинный черный кожаный диван. Поворачиваясь к ней, я чувствую ту же враждебность, что зрела между нами, и которой раньше никогда не существовало. – «Привет, мам, рад тебя видеть. Что ты делаешь в Новом Орлеане?» – язвит она, прежде чем продолжить. – Хороший вопрос. Что ж, правда в том, что я приехала посмотреть, как играет мой ребенок, – она выпаливает саркастически, – поскольку он не ответил ни на один мой звонок за неделю. – Она наклоняет голову с вызовом. – «Где твой отец, спросишь ты? Что ж, он сейчас в отеле, потому что собрал, блять, вещи и пролетел полстраны, только чтобы заявить свою позицию, не появившись, хотя он умирает от желания увидеть твое выступление. Так что, только из принципа, он отказался сопровождать меня, потому что вы, два неуклюжих идиота, решили меня сжить со света. Хватит этого дерьма», – рявкает она. – Истон, я серьезно.

– Что беспокоит тебя больше сейчас, мам? То, что ты больше не можешь мной командовать, или то, что не можешь контролировать мои эмоции? – я не отвожу взгляд от пивной крышки, которую перебираю пальцами.

– Это совершенно несправедливо. Мы оба понимаем и принимаем, что ты сам себе хозяин. Раньше ты был полон сожалений, а теперь этот ледяной прием? Какую точку зрения ты пытаешься доказать? Скажи мне, Истон, мне нужно знать.

– Я не передумаю. Я не разведусь с ней. Ты не можешь просто отобрать мое счастье, как игрушку, с которой мне больше не разрешают играть.

– Мы отреагировали и переборщили так, как получилось, потому что это было оправданно. Мы никогда не просили тебя расторгнуть брак. И где она, сынок? Эта женщина, которую ты выбрал, чтобы отдать себя, зная, какой урон это нанесет твоей семье и ее?

Я поднимаю глаза на нее.

– Моя жена сейчас пытается спасти свои отношения с отцом, пытаясь вернуть его доверие. Тем временем мы оба пытаемся справляться со всеми вашими, блять, коллективными истериками и перепадами настроения. Так где же моя жена? В аду, вот где она. Винит себя, наказывает себя, потому что не чувствует, что заслуживает счастья со мной, потому что твой, блять, муж заставил ее так чувствовать, вместе с ее собственным, блять, отцом, который все еще это делает!

Первые три недели мы с головой ушли в работу: она готовилась к тридцатому выпуску газеты, одновременно планируя вечеринку в его честь. Вместо того чтобы вознаградить ее, Нейт сделал так, что нам почти невозможно соединиться. Он заполнил ее график, отправив ее в качестве представителя «Hearst Media» на каждую вечеринку, каждую конференцию и все, что только можно представить, на Восточном побережье, чтобы не дать ей присоединиться ко мне в туре. Что хуже того? Она ему это позволила. Его уловка, чтобы держать ее подальше от меня, – просчитанный ход в шахматах, пока он заставляет ее расплачиваться за любовь ко мне. Неделю назад она вернулась домой. Но он заставлял ее метаться, пытаясь угнаться за его требованиями, все это время держа ее на личной дистанции. Я не сомневаюсь, что сейчас она лишь ублажает отца, чтобы попытаться вернуться ко мне, пока он делает все возможное, чтобы ускорить ее будущее без меня – непрерывно вбивая клин между нами. Что–то происходит, чего я не могу понять. На данном этапе, я думаю, мы просто ведем себя вежливо, чтобы защитить друг друга от того, что на самом деле творится в нашей жизни. Она – больше, чем я, поскольку единственное, что я скрываю, – это свое накапливающееся негодование.

Она прячется, и я не могу, блять, ничего с этим поделать – иначе могу потерять ее. Даже когда мы находим время, чтобы поддерживать связь – при каждой возможности, – я чувствую, как нас разделяют, и поскольку она это позволяет, я теряю почву под ногами.

Я не могу сражаться один. Мы ссорились дважды с тех пор, как поженились, и оба раза заканчивались ее слезами и моими тихими извинениями – даже если мой гнев был оправдан. Она даже не пыталась приехать повидаться со мной, потому что верит, что все еще может до него достучаться.