Каждый день я тоскую по ней, и каждый день она уверяет меня во взаимности своих чувств. Хотя я верю ей, мне нужно что–то большее, потому что я чувствую, будто бьюсь в темноте. Тридцать лет назад Нейт соперничал с моим отцом за любовь женщины, которая была ему дороже всех. История повторяется сейчас, и он делает это снова, но на этот раз он побеждает.

– Она приедет, – сообщаю я матери. – И когда это случится, тебе придется делать выбор.

– Это должно быть самым счастливым временем в твоей жизни, – говорит мама, качая головой, ее выражение лица мрачное. – Я так этого для тебя хочу.

– Да, я думаю, это называется медовым месяцем. – Я наконец смотрю на нее. – Ты знаешь, что моя жена не узнала мое тело в FaceTime на днях, потому что Бенджи был на двух концертах и сделал мне тату, а я забыл ей сказать. По–твоему, это похоже на хороший медовый месяц?

– Я говорю о карьере.

– Все просто прекрасно, – сухо говорю я, потягивая пиво. – Разве не видно?

Последовавшая тишина ранит нас обоих, ее выражение лица меняется, а глаза наполняются слезами.

– Мам, пожалуйста, не расстраивайся.

– Что, черт возьми, мне делать? Я понятия не имею, что делать в такой ситуации.

– Моя борьба – с папой и с отцом моей жены. Я не в лучшем состоянии. – Я откидываю голову на спинку дивана. – Возвращайся в отель, ладно? Выспись, и мы можем позавтракать перед отъездом завтра.

– Ты также зол на меня и вымещаешь это на отце, потому что боишься рисковать моим здоровьем. У тебя за годы выработалась дурная привычка так делать. Он не твой враг.

– Всегда причиняешь боль тем, кого любишь, верно? – мой смешок лишен всякого юмора.

– Истон, ты должен понять, что то, что ты сделал, было... – она качает головой.

– Чем? Чем это было, мам? Потому что ты никогда не влюблялась и не принимала ни одного импульсивного решения?

– Боже, Истон. Думаешь, я когда–либо ожидала такого? Для этого нет, блять, инструкции. Мне жаль. Самое последнее, чего я когда–либо хотела, – это чтобы ты женился на дочери моего бывшего жениха.

– И почему это? – выплескиваю я. – Не то чтобы я когда–либо знал всю историю. Я спрашивал тебя месяцы назад, и ты уклонялась. Ты даже не могла произнести его имени. Я спрашивал то же у папы. Он делал то же самое. Оказывается, я был не одинок. Вы лгали всему миру, позволяя им думать, что вы с папой прожили какую–то романтичную рок–н–ролльную сказку. Вы полностью вычеркнули Нейта. Неудивительно, что он ненавидит вас обоих.

Она прижимает руку ко рту и говорит сквозь пальцы.

– Не могу поверить, что ты только что сказал мне это.

– Он повлиял на тебя как на писательницу, не так ли?

– Абсолютно, – говорит она. – Так ты обвиняешь меня в его реакции, но не в своих собственных действиях?

Я впиваюсь пальцами в кожу дивана, опуская взгляд.

– Я виню себя за то, что подумал, будто наши родители достаточно, блять, заботятся о нашем счастье, чтобы вести себя как взрослые люди.

– Это несправедливо.

– Возможно, – я проглатываю глоток. – Но я не вижу, что в этом такого чертовски невозможного, чтобы вы четверо не смогли через это перешагнуть, и мы с женой смогли бы жить дальше.

Она опускает голову и вздыхает, прежде чем открыть сумочку, достать оттуда большую папку с рукописью и швырнуть ее мне на колени.

– Я убрала Нейта, потому что мой агент связался с ним, а он не захотел в этом участвовать.

Я поднимаю ее и вижу название. «Drive».

«Моя мама и вправду написала чертову книгу, и тебя в ней не было».

«Лишь в той версии, что ты знаешь».

– Ты и вправду написала книгу о них обоих? Не только о тебе и папе?

Она кивает.

– И папа читал это? – я поднимаю папку.

– Да, читал. Он хотел.

– Боже.

– Сын, я люблю тебя больше любой души на земле. Я носила тебя в своем теле девять изнурительных месяцев. Твой отец и я дали тебе все, что могли, как родители. Я открыто признаю, что ты мудр не по годам, и хотя ты можешь написать и спеть тысячу песен о своем восприятии вещей, пока это всего лишь – твое восприятие. Пока ты не проживешь это сам, так оно и останется. Все, что я сейчас слышу, – это тирада о твоем восприятии жизни человека, который на самом деле, блять, ее прожил. Именно опыт по–настоящему формирует душу, твой собственный опыт, а ты еще не набрался его достаточно и не прожил достаточно, чтобы полностью сформировать свою. Так что не рассказывай мне, через что я прошла и что ты, блять, думаешь, что знаешь. Мне плевать на твое восприятие одного из самых тяжелых испытаний в моей жизни. Но если ты хочешь понять то, что никогда не сможешь полностью испытать через одни лишь слова, – вот полная история. Ты хотел правду. Она вся здесь. Вот твой шанс узнать точно, почему мы трое, включая Нейта, отреагировали так, как отреагировали, и почему мы не упоминаем друг друга вскользь. Не потому, что мы ненавидим друг друга, и не из–за одной произошедшей вещи. Это нагромождение вещей, которые, блять, причиняли боль. – Она вызывающе поднимает подбородок. – Так что, прежде чем проповедовать мне еще что–то, знай, о чем, черт возьми, ты говоришь. Теперь ты можешь вторгнуться в мою личную жизнь, как это сделала Натали, и больше не винить меня за то, что я оставила свою, блять, личную жизнь при себе.

Она яростно смахивает слезу с лица, а я сижу ошеломленный, и меня охватывает стыд.

– Ты думаешь, мне не жаль, что я причинил боль тебе и папе? Потому что мне жаль, но это, – я поднимаю книгу, – твое прошлое.

– Мое прошлое стало твоим будущим. Боже, ты сам сказал мне, что твоя собственная жена отчаянно пыталась предупредить тебя, но ты все еще пренебрегаешь этим. Ты не настолько эгоистичен, Истон. Ты просто слишком поглощен своей болью, чтобы осознать, в какого дерьмового человека превращаешься. Посмотри на меня, сынок, – приказывает она, и я поднимаю глаза на нее.