Я киваю.

– Знаешь, ты тогда здорово меня ошарашила. Раньше ты никогда не была настолько откровенна в наших разговорах, но мне это понравилось.

– Не могу сказать, что сама это ненавижу, только то, как это получилось. Хорошо то, что теперь мы можем делиться чуть большим в этом плане. В основном ты уже совсем взрослая.

Мы обмениваемся улыбками.

– Тогда, в духе полного откровения, я бы не сказала, что ненавижу это. Но да, я бы предпочла быть в газете.

Выглядя удовлетворенной, она кивает, а я тем временем изучаю ее профиль, мое восприятие ее теперь иное, пока я разглядываю ее новыми глазами.

– Знаешь, я смирилась с этим, когда ты была еще совсем крошкой, что вы двое будете ближе, чем мы с тобой. Так уж сложилось. – Она смотрит на меня. – Но я знаю тебя гораздо лучше, чем ты думаешь, просто по тому, как ты ведешь себя с ним, и из разговоров, которые мы ведем с твоим отцом.

Слезы снова подступают, но я сдерживаю их.

– Я знаю, за какие части тебя я могу брать ответственность, а за какие – нет. Я растила тебя рядом с ним. Женщины Херст сильны, Натали, и ты, возможно, сейчас чувствуешь себя немного слабой, пытаясь найти опору, но ты унаследовала чертовски много моей силы для борьбы, так что даже не думай иначе. – Она слегка натягивает поводья, чтобы остановить Дэйзи, и спешивается. Я делаю то же самое, и мы начинаем вести Перси и Дэйзи к конюшне. – А вот упрямую жилку в тебе я списываю на его подарок. Это сводит с ума, но мы с этим разберемся. Теперь, когда ты полностью осознала, что твои собственные родители не всегда способны вести себя соответственно возрасту и принимают опрометчивые решения, давай пока пропустим плохие части. – Она поворачивается ко мне, и ее выражение лица удивительно восприимчиво, на нем – вопросительный взгляд. – Так что давай откроем бутылку, и ты расскажешь мне хорошее.

Не в силах сдержаться, я притягиваю ее к себе, и слезы облегчения вырываются наружу, пока она крепко обнимает меня.

– Спасибо, мам.

Глава 56. Истон

«Mayonaise» – The Smashing Pumpkins

Пристегнув свой Стратус (примечание: еще одно сокращение для электрогитары Fender Stratocaster), я поправляю его под оглушительные одобрительные крики. Я выдавливаю улыбку, которую не чувствую, в ответ, потому что сегодня вечером я чувствую разобщенность – не с музыкой, а с теми, для кого играю. Слишком глубоко уйдя в себя, я всю дорогу пытался до них достучаться и не смог. Выйдя сейчас к микрофону, раздраженный, я выравниваю дыхание, окидываю взглядом заполненный трехэтажный бар и говорю:

– Спасибо, – я чувствую, что моя обычная реплика «время для последней» прозвучит фальшиво, поэтому даже не пытаюсь. – Это для моей жены.

По залу проносится гул, а по моим венам разливается электричество, наполненное болью. ЭлЭл начинает повторяющийся аккордовый проигрыш «Mayonaise», и я тут же вступаю, извлекая тихие, тягучие ноты, чувствуя, как они разъедают меня изнутри. Используя все свои остатки сил, я черпаю вдохновение в своем разочаровании, покрытый потом. На пике напряжения и в идеальном ритме Так выбивает дробь, а Сид кивает мне, вступая точно в такт. Тяжелая, насыщенная гитарами мелодия подпитывает мое негодование, и я начинаю читать строки о том, кто чувствует себя проклятым самыми близкими людьми, пытающимися отнять всю надежду и счастье. По крайней мере, так я это сейчас интерпретирую для себя – потому что для меня и моего нынешнего состояния души это чертовски подходит.

Бросив взгляд на край сцены, я представляю на месте падающей тени свою жену – там, где ей и положено быть. Мое медленное, подтачивающее разрушение сочится сквозь голос к тем, кто стал свидетелем моего внутреннего взрыва. Моя мольба в микрофон – дать хоть что–то, чтобы все стало иначе, чтобы что–то изменилось в стоячей воде, в которой я барахтаюсь. Визжа в микрофон, я умоляю быть услышанным и понятым теми, кто знает меня лучше всех, теми, кто отказывает мне во всем, о чем я так отчаянно прошу.

Выплеснув всю свою ярость, я отыгрываю соло, бегая пальцами по грифу, и поворачиваюсь к матери – каждая следующая строка, звучащая после электронного риффа, предназначена ей. Ее губы разлетаются от беззвучного вздоха, которого я не слышу, прежде чем я снова обращаюсь к колеблющейся толпе, исповедуясь в аду, в котором мне приходится существовать со времен Седоны. Сливаясь с музыкой воедино, я позволяю этим нескольким минутам разбить меня – для нее, для себя и для того мужчины, что намеренно держит нас обоих в чистилище.

Мое возмущение теперь граничит с ненавистью к Нейту Батлеру, потому что я не видел свою жену уже сорок три гребаных дня.

И потому на сцене я яростно выступаю против него.

Против обстоятельств, при которых мы нашли друг друга.

Против того, что я ежедневно чувствую из–за ее отсутствия.

Против ее нежелания вести войну, в которой она не позволяет мне сражаться.

Против обещаний, которые мы нарушаем с каждым днем нашей разлуки.

Я неистовствую против всего этого, пока свет не гаснет. Изможденный, под взрыва аплодисментов, я покидаю сцену без тени облегчения. Джоэл встречает меня у кулис, считывая мое настроение и молча поддерживая, пока мы идем вглубь клуба. В следующую секунду в нос мне бьет тропический аромат, чья–то рука хватает меня за шею, и в мои губы впиваются губы, которые не принадлежат моей жене. Оттолкнув женщину, напавшую на меня, я смотрю на нее и резко дергаю подбородком:

– Не круто, блять.

Пьяная, она смотрит на меня широко раскрытыми голубыми глазами, собираясь что–то сказать, но Джоэл мягко берет ее за руку и уводит от меня, передавая службе безопасности.

Джоэл снова присоединяется ко мне, пока я направляюсь в гримёрку, игнорируя всех, включая мою мать. Войдя внутрь, я с силой захлопываю дверь, кипя от ярости из–за того, что последней женщиной, которая меня поцеловала, была не моя жена, и из–за того, что у меня украли это ощущение безопасности. В следующее мгновение я начинаю гадать, а будет ли её это вообще, блять, волновать.