– Довольно драматичный выход ты запланировала, – шутит он, стирая большим пальцем след под моим глазом и показывая мне размазаную тушь, которую я пропустила, прежде чем предложить руку. Разрозненный гул фотографов поглощает нас, когда я беру его протянутую руку, выхожу из лимузина, приклеив улыбку на лицо.

Джонатан смотрит на меня, когда мы поворачиваемся к ожидающему хаосу.

– Ради Бога, Деби Даунер, расправь плечи, потому что ты, блять, потрясающе выглядишь в этом платье.

Выполняя приказ, я отбрасываю плечи назад, а он переходит, чтобы проводить меня к лестнице, положив руку мне на поясницу. Я смотрю на него как раз в тот момент, когда он наклоняется с дьявольской ухмылкой.

– Я надеялся на более мужественную, с размазанной тушью Золушку, которая спасет меня от вида одинокого и жалкого холостяка. Но придется довольствоваться тобой.

Издавая сдавленный смешок, я качаю головой от его откровенности, пока вспышки продолжают ослеплять нас, а он провожает меня вверх по лестнице.

Через час после начала гала–ужина в меня закрадывается гордость, когда я вместе с несколькими другими наблюдаю, как танцуют мои родители. Папа улыбается маме, пока они кружатся на паркете, его глаза наполнены сокровенной усмешкой от того, что она ему сказала. Взгляд, которым он одаривает ее, – верный признак мужчины, который знает каждую деталь о женщине, которую держит, потому что провел время, запоминая ее. Я знаю это, потому что мой муж смотрит на меня почти так же. Погруженные друг в друга в эти несколько секунд, они, кажется, совершенно не осознают, что ими восхищаются окружающие.

Как я могла быть такой, блять, слепой?

Возможно, их история и начало не были такой сказкой, как я восприняла из тех писем, – а может, и были. То, что мне не известны детали их начала, не делает его менее значимым.

Неважно, как они начали, они скрепили свои жизни вместе почти на четверть века, а я, слепая, не имела достаточно веры в них, чтобы удержать свое любопытство от причинения вреда тому, что они считают священным. Браку, который они, я уверена, все эти годы хотели сохранить.

Раскаяние поглощает меня, пока они продолжают танцевать в окружении друзей, коллег и сотрудников «Speak». Наблюдая, я задаюсь вопросом: была бы я удовлетворена, если бы увидела их в таком качестве сразу после обнаружения писем?

Могу ли я вообще сожалеть о том, что сделала сейчас?

Да, но только из–за причиненной боли.

Сожалеть об Истоне? Никогда.

Мой телефон настойчиво вибрирует в сумочке, и я игнорирую его, зная, что Истон, должно быть, готовится к своему шоу. Все остальные могут подождать. Взяв бокал шампанского с подноса проходящего официанта, я осушаю его одним глотком, полная решимости получить хоть какое–то удовольствие от вечера, который я планировала до мельчайших деталей месяцами. Когда взгляд Джонатана ловит мой через танцпол, его выражение лица мрачное, и он поднимает свой мобильный телефон, я понимаю, что это он пишет.

Хмурясь, я ставлю бокал на высокий столик, покрытый льняной скатертью, и достаю телефон, чтобы увидеть ссылку, которую прислал Джонатан. Переходя по ней, я пошатываюсь от шока и страха, когда всплывает компрометирующая фотография нас с Джонатаном перед входом на гала–вечер. Опираясь на столик, я отмечаю каждую разоблачающую деталь – его руку на моей пояснице, его лицо в дюймах от моего, не говоря уже об улыбке, которой мы обмениваемся. Каждая деталь осуждает еще до того, как я пробегаю глазами по язвительному заголовку.

«Недавно коронованная наследница медиа–империи уже гуляет на стороне? Инсайдер раскрывает, почему быть женой рок–звезды не подходит принцессе Hearst Media».

О, черт. О, черт. О, черт. О, черт.

Я мчусь к дверям на балкон, прилегающий к банкетному залу, и чувствую, как на меня обрушивается тяжесть последствий этой фотографии, пока я продолжаю ее изучать. Мы с Джонатаном выглядим влюбленными. Ужас пронзает меня, когда очередное уведомление показывает два пропущенных вызова от ИК. Я тут же набираю его номер, оглядываясь по сторонам и благодаря судьбу, что поблизости никого нет. Он поднимает трубку после первого же гудка. Секунды на таймере идут, но он не произносит ни слова, и я сразу же начинаю говорить.

– Истон, – я задыхаюсь. – Прости, что не ответила. Я думала, ты готовишься к выходу на сцену. – Я сглатываю, пока страх угрожает отнять у меня дар речи. – Если ты видел ту фотографию...

– Ты с ним? – обвинение в его голосе разрывает мне грудь. Вчерашнее сдерживаемое раздражение теперь превратилось в ярость. – Отвечай мне! – он рычит.

– Нет, Истон... нет, – я шепчу. – Как ты вообще можешь в это поверить?

– Ты забыла, ревность для меня в новинку, и мы с этим зеленым чудищем, блять, совсем не ладим.

– Пожалуйста, не верь этому, – хриплю я.

– Выглядит, блять, довольно убедительно, – выпаливает он, и его голос напряжен.

– Ты же сам знаешь, что не стоит верить заголовкам. Признаю, фотография компрометирующая...

– Он трогает тебя, а ты, блять, улыбаешься ему. Разве это неправда?

– Да, но не в том смысле, в каком ты думаешь. – Я слышу характерный плеск жидкости в бутылке и замираю. – Ты пьян?

– Работаю над этим, – резко говорит он.

– Что ж, это ничему не поможет и только усилит твою паранойю. Я не с ним и не с кем–либо еще. Ты это знаешь. Ты просто злишься, и у тебя есть на это полное право, но единственный мужчина, которого я хочу, сейчас распекает меня по телефону. Я скучаю по тебе каждую минуту каждого дня. Я была расстроена и пыталась собраться с мыслями в лимузине, а Джонатан заметил, что я прячусь. Он выманил меня, пошутил, чтобы подбодрить, и проводил внутрь. Это все, что было.